Неточные совпадения
Француз, живший у нас около четырех лет,
лицо скорее комическое, с разными слабостями и чудачествами, был обломок великой эпохи, бывший военный врач в армии Наполеона, взятый в плен в 1812 году казаками около города Орши, потом «штаб-лекарь» русской службы,
к старости опустившийся до заработка домашнего преподавателя.
Но в истории русского сценического искусства Михаил Семенович — творец двух
лиц: Фамусова и городничего, и, в меньшей степени, Кочкарева в «Женитьбе». Во всех трех этих «созданиях» я его видел тогда юношей, уже значительно подготовленным
к высшим запросам от театра и игры актера.
В моем
лице — в
лице гимназиста из провинции, выросшего в старопомещичьем мире, — это сказывалось безусловно. Я уже был подготовлен всей жизнью
к тому, чтобы ценить таких людей, как Щепкин, и всякого писателя и артиста, из какого бы звания они ни вышли.
К нему привлекала также и блестящая, игривая веселость, какая бывает только у прекрасных французских комиков. Самая некрасивость его
лица, голос немного в нос — все это превращалось в привлекательные особенности. По богатству мимики и комических интонаций он не уступал ни Садовскому, ни Живокини.
Кавалерова и тогда уже считалась старухой не на одной сцене, а и в жизни; по виду и тону в своих бытовых ролях свах и тому подобного люда напоминала наших дворовых и мещанок, какие хаживали
к нашей дворне. Тон у ней был удивительно правдивый и типичный. Тактеперь уже разучаются играть комические
лица. Пропала наивность, непосредственность; гораздо больше подделки и условности, которые мешают художественной цельности
лица.
Имена Минина и Пожарского всегда шевелили в душе что-то особенное. Но на них,
к сожалению, был оттенок чего-то официального, «казенного», как мы и тогда уже говорили. Наш учитель рисования и чистописания, по прозванию «Трошка», написал их портреты, висевшие в библиотеке. И Минин у него вышел почти на одно
лицо с князем Пожарским.
От всего этого начальства не исходило на нас никакого обаяния. Это было нечто вроде наших гимназических властей, только повыше рангом. Отношение в студенчестве ко всем этим
лицам было насмешливое, вовсе не почтительное, разумеется, про себя;
к инспектору так и прямо враждебное.
Он худощавым
лицом нервного брюнета и всем своим душевным складом и тоном выделялся, как оригинальная и тонкая личность. Мы, «камералы», знали, что он нас не очень жалует, считая какими-то незаконными чадами юридического факультета. Юристы его побаивались и далеко не все хорошо усваивали себе его лекции. Он был требователен и всячески подтягивал своих слушателей, заставлял их читать специальные сочинения, звал
к себе на беседы.
И в первый же вечер, когда граф (еще в первую зиму) пригласил
к себе слушать действие какой-то новой двухактной пьесы (которую Вера Самойлова попросила его написать для нее), студиозус, уже мечтавший тогда о дороге писателя, позволил себе довольно-таки сильную атаку и на замысел пьесы, и на отдельные
лица, и, главное, на диалог.
Я ехал с ней на пароходе по Волге и был заинтересован ее видом, туалетом и манерой держать себя. Эта дама как нельзя больше подходила
к той фигуре эмансипированной чтицы, какая явилась в злополучном фельетоне Камня Виногорова, хотя, кажется, П.И. никогда и нигде не видал ее в
лицо.
Его ближайший сверстник и соперник по месту, занимаемому в труппе и в симпатиях публики, В.В.Самойлов, как раз ко времени смерти Мартынова и
к 60-м годам окончательно перешел на серьезный репертуар и стал"посягать"даже на создание таких
лиц, как Шейлок и король Лир. А еще за четыре года до того я, проезжая Петербургом (из Дерпта), видел его в водевиле"Анютины глазки и барская спесь", где он играл роль русского"пейзана"в тогдашнем вкусе и пел куплеты.
Самойлова упрекали — особенно поклонники Садовского — в том, что он играл это
лицо слишком по-своему, без всякого знания купеческого быта, и даже позволял себе
к возгласу Торцова:"Изверги естества" — прибавлять слово"анафема"и при этом щелкать пальцами.
С первых ее слов, когда она начала репетировать (а играла она в полную игру), ее задушевный голос и какая-то прозрачная искренность тона показали мне, как она подходит
к лицу героини драмы и какая вообще эта натура для исполнения не условной театральной «ingenue», а настоящей девической «наивности», то есть чистоты и правды той юной души, которая окажется способной проявить и всю гамму тяжелых переживаний, всю трепетность тех нравственных запросов, какие трагически доводят ее до ухода из жизни.
Вместо Шуйского, взявшего роль отца Верочки, — П.А.Каратыгин, совсем уже не подходивший
к этому
лицу ни в каком смысле.
Репетиция была уже со всеми исполнителями бенефисного спектакля, а Познякова еще носила свое школьное голубое платье с пелериной — как нельзя более шедшее
к лицу Верочки.
Это имя"Расплюевы", употребленное Костомаровым, показывало, что комическое
лицо, созданное Сухово-Кобылиным, сделалось
к тому времени уже нарицательным.
Мое личное знакомство с Александром Николаевичем продолжалось много лет; но больше
к нему я присматривался в первое время и в Петербурге, где он обыкновенно жил у брата своего (тогда еще контрольного чиновника, а впоследствии министра), и в Москве, куда я попал
к нему зимой в маленький домик у"Серебряных"бань, где-то на Яузе, и нашел его в обстановке, которая как нельзя больше подходила
к лицу и жизни автора"Банкрута"и"Бедность — не порок".
В первой же комнате, служившей кабинетом автору"Минина", у дальней стены стоял письменный стол и за ним сидел —
лицом к входу — Александр Николаевич в халате на беличьем меху. Такие его портреты многим памятны.
Родился ли он драматургом — по преимуществу? Такой вопрос может показаться странным, но я его ставил еще в 70-х годах, в моем цикле лекций"Островский и его сверстники", где и указывал впервые на то, что создатель нашего бытового театра обладает скорее эпическим талантом.
К сильному (как немцы говорят,"драстическому") действию он был мало склонен. Поэтому большинство его пьес так полны разговоров, где много таланта в смысле яркой психики действующих
лиц, но мало движения.
Тогда и западное сценическое искусство явилось
к нам в
лице нескольких знаменитостей, чтобы поднять интерес нашей публики
к классическому репертуару, и Шекспиру отведено было первое место, хотя называть его театр классическим (как это до сих пор у нас водится) вряд ли правильно.
Щапов сохранял тон и внешность человека, прикосновенного
к духовному сословию; дух тогдашних политических и общественных протестов захватил его всецело. В его
лице по тому времени явился один из самых первых просвещенных врагов бесправия и гнета. Если он увлекался в своих оценках значения раскола и некоторых черт древнеземского уклада, то самые эти увлечения были симпатичны и в то время совсем не банальны.
— Жду очень неприятных карамболяжей. Ведь милейший Иван Сергеевич часто в письмах
к третьим
лицам жестоко отделывал своих приятелей и даже самых близких.
С московским писательским миром, в
лице Островского и Писемского, я прикасался, но немного. Писемский задумал уже
к этому времени перейти на службу в губернское правление советником, и даже по этому случаю стал ходить совсем бритый, как чиновник из николаевской эпохи. Я попадал
к нему и в городе (он еще не был тогда домовладельцем), и на даче в Кунцеве.
Преподавание драматического искусства находилось при мне в руках четырех"сосьетеров": (постоянных членов труппы) Сансон, Ренье, Брессан и посредственный актер Тальбо. Отдел этот составлял маленькое"государство в государстве". Главное начальство в
лице директора, композитора Обера, ни во что не входило. Но я все-таки должен был явиться и
к Оберу — попросить позволения посещать классы декламации, которое он мне сейчас же и дал.
Да и весь фон этой вещи — светский и интеллигентный Петербург — был еще так свеж в моей памяти. Нетрудно было и составить план, и найти подробности,
лица, настроение, колорит и тон. Форма интимных"записей"удачно подходила
к такому именно роману. И раз вы овладели тоном вашей героини — процесс диктовки вслух не только не затруднял вас, но, напротив, помогал легкости и естественности формы, всем разговорам и интимным мыслям и чувствам героини.
Наружность Ледрю казалась в молодости эффектной, а тут передо мной был плотный, пожилой француз, с
лицом и повадкой, я сказал бы, богатого рантье. Узнав, что я долго жил среди парижской учащейся молодежи, он стал говорить, что студенты, вместо того чтобы ходить по балам и шантанам, готовились бы лучше
к революционному движению.
Я, по рассказам
лиц, знавших его еще в дни Февральской республики, представлял себе маленького человека с наружностью, совсем не подходящей
к роли революционера-социалиста, главы тогдашнего рабочего движения.
Милль пригласил меня сразу обедать в ресторан парламента, в то его отделение, куда допускались
лица, не принадлежащие
к представительству. И вот, когда подали спаржу с двумя соусами, английским и польским, то Милль, выбрав английский, как бы извинился передо мною, что он предпочитает этот соус, хотя он ест его только по привычке, а не потому, что стоит его есть.
Попадал я в самый бойкий момент сезона, во время скачек, и увидал сейчас же весь Париж бульваров и театров, вплоть до кокоток,
лица которых примелькались вам и в парижских кафе. Еле нашел я мансарду, в скромном отельчике «Deutsher Hof» (и теперь еще существующем, но с другой вывеской) и отправился сейчас же
к зданию «Conversation»,
к той Promenade, с описания которой начинается тургеневский «Дым».
Париж последовательно вводил меня в круг идей и интересов, связанных с великой борьбой трудового человечества. Я не примыкал ни
к какой партии или кружку, не делался приверженцем той или иной социалистической доктрины, и все-таки, когда я попал на заседание этого конгресса, я был наглядным, прямым воздействием того, что я уже видел и слышал, подготовлен
к дальнейшему знакомству с миром рабочей массы, пробудившейся в
лице своей интеллигенции от пассивного ярма
к формулированию своих упований и запросов.
Наке послужил мне моделью
лица, введенного мною впоследствии в роман"Солидные добродетели". Узнать его было нетрудно, и я, набрасывая этот портрет, ничего не преувеличивал и относился
к самому оригиналу симпатично.
Одному из моих коллег попадались записки Прима
к разным
лицам, на французском языке.
Так, я уже высказывался в том смысле, что для меня большое сходство (хотя и не черт
лица, в деталях) между ним и
К.Д.Кавелиным, которого я лично зазнал раньше.
В Вене, кроме интереса
к тому, что я нашел нового в театрах за сезон 1870 года, я ознакомился с тамошним преподаванием, в
лице тамошнего знатока театра и декламатора Стракоша, и посещал его класс в Консерватории.
Первое
лицо, кого я встречаю в приемной Гамбетты, — Наке. Это была особенно удачная находка, но она не принесла мне ничего особенно ценного. Гамбетта как раз куда-то уехал —
к армии, а мне заживаться было нельзя. Я рисковал отрезать себе обратный путь.
Добравшись до Женевы, очень утомленный и больной ревматизмом ног, схваченным под Мецом, а главное видя, что я нахожусь в решительном несогласии с редакцией, гае тон повернулся
лицом к победителям и спиной
к Франции, я решил прекратить работу корреспондента, тем более что и"театра"-то войны надо было усиленно искать, перелетая с одного конца Франции
к другому.
Ее сценические средства были прекрасны: красивое
лицо, рост, фигура, изящные туалеты. Но чувствовалось во всем, что она не рождена для сцены, что у ней нет темперамента, что театр не нужен ей, как он нужен для прирожденных актрис. На публику она мало действовала, пресса относилась
к ней очень сдержанно, и самый влиятельный тогда рецензент Суворин не находил ее приобретением для русской труппы, а между тем она была прямо приглашена на первые роли с большим окладом и бенефисом.
К этой же"мастерской"принадлежал, больше теоретически, и курьезный нигилист той эпохи, послуживший мне моделью
лица, носящий у меня в романе фамилию Ломова. Он одно время приходил ко мне писать под диктовку и отличался крайней первобытностью своих потребностей и расходов.