Неточные совпадения
Поступив на «камеральный» разряд, я стал ходить на одни и те же
лекции с юристами первого
курса в общие аудитории; а на специально камеральные
лекции, по естественным наукам, — в аудитории, где помещались музеи, и в лабораторию, которая до сих пор еще в том же надворном здании, весьма запущенном, как и весь университет, судя по тому, как я нашел его здания летом 1882 года, почти тридцать лет спустя.
Разумеется, это было ново после гимназии; мы слушали
лекции, а «не заучивали только параграфы учебников; но университет не захватывал, да и свободного времени у нас на первом
курсе было слишком много.
Вообще, словесные науки стояли от нас в стороне. Посещать чужие
лекции считалось неловким, да никто из профессоров и не привлекал. Самый речистый и интересный был все-таки Иванов, который читал нам обязательныйпредмет, и целых два года. Ему многие, и не словесники, обязаны порядочными сведениями по историографии. Он прочел нам целый
курс „пропедевтики“ с критическим разбором неписьменных и письменных источников.
Наши товарищеские отношения с Балакиревым закрепились именно здесь, в Казани. Не помню, почему он не поступил в студенты (на что имел право, так как кончил
курс в нижегородском Александровском институте), а зачислился в вольные слушатели по математическому разряду. Он сначала довольно усердно посещал
лекции, но дальше второго
курса не пошел, отдавшись своему музыкальному призванию.
На этом балу я справлял как бы поминки по моей прошлогодней „светской“ жизни. С перехода во второй
курс я быстро охладел к выездам и городским знакомствам, и практические занятия химией направили мой интерес в более серьезную сторону. Программа второго
курса стала гораздо интереснее.
Лекции, лаборатория брали больше времени. И тогда же я задумал переводить немецкий учебник химии Лемана.
А в Дерпте на медицинском факультете я нашел таких ученых, как Биддер, сотрудник моего Шмидта, один из создателей животной физиологии питания, как прекрасный акушер Вальтер, терапевт Эрдман, хирурги Адельман и Эттинген и другие. В клиниках пахло новыми течениями в медицине, читали специальные
курсы (privatissima) по разным отделам теории и практики. А в то же время в Казани не умели еще порядочно обходиться с плессиметром и никто не читал
лекций о «выстукивании» и «выслушивании» грудной полости.
Русскую литературу читал интересный москвич, человек времени Надеждина и Станкевича, зять Н.Полевого, Михаил Розберг; но этот
курс сводился к трем-четырем
лекциям в семестр.
Раздобыться
лекциями по всем главным предметам было нелегко. А из побочных два предмета «кусались» больше главных: это
курсы Спасовича и Кавелина.
Закрытие университета подняло сочувствие к нему всего города. На Невском в залах Думы открылись целые
курсы с самыми популярными профессорами. Начались, тогда еще совсем внове, и литературные вечера в публичных залах. В зале Пассажа, где и раньше уже состоялся знаменитый диспут Погодина с Костомаровым, читались
лекции; а потом пошло увлечение любительскими спектаклями, в которых и я принимал участие.
Все шло хорошо.
Курсы имели и немало сторонних слушателей. Из
лекций, кроме юридических, много ходило к Костомарову.
Это постоянное посещение самых разнообразных
лекций необыкновенно"замолаживало"меня и помогало наполнять все те пробелы в моем образовании, какие еще значились у меня. И тогда я, под влиянием бесед с Вырубовым, стал изучать
курс"Положительной философии"Огюста Конта. Позитивное миропонимание давало как бы заключительный аккорд всей моей университетской выучке, всему тому, что я уже признавал самого ценного в выводах естествознания и вообще точных наук.
Мне уже нельзя было так"запоем"ходить на
лекции, как в первую мою зиму, но все-таки я удосуживался посещать всех лекторов, которые меня более интересовали. Из них к Лабуле я ходил постоянно, вряд ли пропуская хоть одну из прекрасно изложенного
курса о"Духе законов"Монтескье.
А их были и тогда тысячи в Латинском квартале. Они ходили на медицинские
лекции, в анатомический театр, в кабинеты, в клиники. Ходили — но далеко не все — на
курсы юридического факультета. Но Сорбонна, то есть главное ядро парижского Университета с целыми тремя факультетами, была предоставлена тем, кто из любопытства заглянет к тому или иному профессору. И в первый же мой сезон в «Латинской стране» я, ознакомившись с тамошним бытом студенчества, больше уже не удивлялся.
Неточные совпадения
Между прочим, он стал опять слушать университетские
лекции, чтобы кончить
курс.
Германская философия была привита Московскому университету М. Г. Павловым. Кафедра философии была закрыта с 1826 года. Павлов преподавал введение к философии вместо физики и сельского хозяйства. Физике было мудрено научиться на его
лекциях, сельскому хозяйству — невозможно, но его
курсы были чрезвычайно полезны. Павлов стоял в дверях физико-математического отделения и останавливал студента вопросом: «Ты хочешь знать природу? Но что такое природа? Что такое знать?»
Средь этих обстоятельств Шевырев, который никак не мог примириться с колоссальным успехом
лекций Грановского, вздумал побить его на его собственном поприще и объявил свой публичный
курс.
Лекции эти продолжались целую неделю. Студенты должны были приготовляться на все темы своего
курса, декан вынимал билет и имя. Уваров созвал всю московскую знать. Архимандриты и сенаторы, генерал-губернатор и Ив. Ив. Дмитриев — все были налицо.
Публичные доклады мы устраивали в помещении Высших женских
курсов,
лекции же и семинары в разных местах, обыкновенно в каких-нибудь советских учреждениях, в управлении которых были знакомые.