Неточные совпадения
Такой режим совсем не говорил о временах запрета, лежавшего на умственной жизни. Напротив! Да и разговоры, к которым я прислушивался у больших, вовсе не запугивали и не отталкивали своим тоном и содержанием. Много я из
них узнал положительно интересного. И у всех,
кто был поумнее, и в мужчинах и в женщинах, я видел большой интерес к чтению. Формальный запрет, лежавший, например, на журналах «Отечественные записки» и «Современник» у нас в гимназии, не мешал нам читать на стороне и тот и другой журналы.
И когда я сидел у Плетнева в
его кабинете — она вошла туда и,
узнав,
кто я, стала вспоминать о нашей общей родственнице и потом сейчас же начала говорить мне очень любезные вещи по поводу моей драмы"Ребенок", только что напечатанной в январской книжке"Библиотеки для чтения"за 1861 год.
Он был склонен к возлияниям, хотя тогда еще вовсе не форменный алкоголик; по рассказам тех,
кто знал его кутежи, бывал способен на самые беспардонные проявления своего кутильно-эротического темперамента — и в России (в особенности в Петербурге, по водворении туда), и за границей, в Париже.
Отправились мы в университет первого сентября. Мой коллега Калинин слушал всех профессоров, у
кого ему предстояло экзаменоваться; а я почти что никого, и большинство
их даже не
знал в лицо, и как раз тех,
кто должен был экзаменовать нас из главных предметов.
Прежде всего я
узнал в калитке стоявшего для наблюдения —
кого же? Моего цензора Нордштрема, в шляпе и шинели, с лицом официального соглядатая. Но ведь
он был чиновник Третьего отделения и получил это"особое"поручение, с драматической цензурой имевшее мало общего.
Кто интересовался театром,
знал, что
он переводчик"Дон-Карлоса"и написал одноактную комедию"Старшая и меньшая"или что-то в этом роде.
Страхова я тогда нигде не встречал и долго не
знал даже —
кто этот Косица. К Федору Достоевскому никакого дела не имел и редакционных сборищ не посещал. В первый раз я увидал
его на литературном чтении.
Он читал главу из «Мертвого дома», и публика принимала
его так же горячо, как и Некрасова.
И только что я сделался редактором, как заинтересовался тем,
кто был автор статьи, напечатанной еще при Писемском о Малом театре и г-же Позняковой (по поводу моей драмы"Ребенок"), и когда
узнал, что этот был студент князь Урусов, — сейчас же пригласил
его в сотрудники по театру, а потом и по литературно-художественным вопросам.
Так и бедный Артур Иванович сошел в могилу с таким пятном, от которого Лесков в память
их приятельства пожелал очистить
его в своей брошюре. В какой степени это
ему удалось, я не
знаю; но мне, да и всем,
кто знал ближе Бенни, было приятно читать такую защиту.
Те,
кто хорошо
знал Николая Васильевича (как, например, Вейнберг или наш общий приятель проф. И.И.Иванюков), считали
его одним из типичнейших представителей полосы 40-50-х годов.
Кто был постоянным корреспондентом от"Санкт-Петербургских ведомостей", я не
знал. Но если б встречал
его, то наверно бы заметил. В"Голос"и"Московские ведомости"писал Щербань, давно живший в Париже и даже женатый на француженке. С
ним мы познакомились несколько позднее.
Я знавал русских ученых, журналистов, педагогов, которые хорошо
знали по-английски, переводили Шекспира, Байрона, Шелли,
кого угодно и не могли хоть сколько-нибудь сносно произнесть ни одной фразы. Есть даже среди русских интеллигентов в последние годы такие,
кто очень бойко говорит, так же бойко понимает всякого англичанина и все-таки (если
они не болтали по-английски в детстве) не могут совладать с неизбежным и вездесущим английским звуком"the", которое у
них выходит иногда как"зэ", а иногда как"тцс".
Не
знаю, как теперь, но тогда, то есть сорок один год назад, встречать по дороге крестьян (и старых, и молодых, и мужчин, и женщин) было очень приятно. Всегда
они первые вам кланялись и не просто кивали головой, а с приветствием, глядя по времени дня. Случалось нам возвращаться домой, когда совсем ночь. Вам попадается группа крестьян, и только что
они вас завидят в темноте,
они, не
зная,
кто вы именно, крикнут вам...
Его приятелем был получивший громкую известность студент, выпустивший наделавшую тогда шуму радикальную брошюрку под псевдонимом"Pipe en bois".3Ta"деревянная трубка"очутился в 1870 году личным секретарем Гамбетты в Type, и тогда только я и увидал
его в натуральном виде, а живя в Латинском квартале, не
знал,
кто он.
Его уход был огромная потеря для этой первой немецкой сцены.
Кто читал
его книгу, посвященную истории Бург-театра, тот
знает, сколько
он вложил любви, энергии, знаний и уменья в жизнь
его. Характером
он отличался стойким, крутоватым; но труппа все-таки любила
его и безусловно подчинялась
его непререкаемому авторитету.
Я уже
знал это, госпожа Дюма была не
кто иная, как бывшая г-жа Нарышкина, та самая, у которой на вечере, в Москве, был Сухово-Кобылин в ночь убийства француженки на
его квартире. После этой истории она уехала за границу, сошлась с Дюма, от которого имела дочь еще до брака, а потом вышла за
него замуж.
— Вы
знаете, ее открыл не
кто иной, как я, — добавил
он.
Мне было лестно это слышать, и я был рад, что дожил до того момента, когда личная встреча с Герценом отвечала уже гораздо более тогдашней моей «платформе», чем это было бы в 1865 году в Женеве. Теперь это не было бы только явлением на поклон знаменитому эмигранту. Да и
он уже
знал достаточно,
кто я, и был, как видно, заинтересован тем, что я печатал в русских газетах. На то, чтобы
он хорошо был знаком со мною как с беллетристом, я и про себя никакой претензии не заявлял.
Всякий,
кто водился с поляками,
знает, что
они умеют помнить добро и благодарность — одно из
их коренных свойств.
Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «
Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
Неточные совпадения
«Так ты женат! не
знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На
ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я
им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на
него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от
их мятежной власти, // Онегин говорил об
них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен,
кто ведал
их волненья // И наконец от
них отстал; // Блаженней тот,
кто их не
знал, //
Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями и с женой, // Ревнивой не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке не вверял.
Как
он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог
знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
О,
кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! //
Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не
узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… //
Его больной, угасший взор, // Молящий вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, // С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет //
Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно //
Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не
знаешь ты, //
Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да
кто ж она?» — «Жена моя».