Неточные совпадения
Не помню, чтобы я при переходе из отрочества в юношеский возраст определенно мечтал уже быть писателем или «сочинителем»,
как тогда говорили все: и большие, и мы, маленькие. И Пушкин употреблял это слово, и в прямом
смысле, а не в одном том ироническом значении,
какое придают ему теперь.
Вместе со многими моими товарищами-дворянами, детьми местных помещиков и крупных чиновников, я был, в полном
смысле, питомец министерства «народного просвещения», за ученье которого заплатили те же тридцать пять рублей за семилетний курс,
как и за сына какой-нибудь торговки на Нижнем базаре или мелкого портного.
Он его играл сангвиником, без всякого умничания, не уступая другу своему Гоголю в толковании этого лица, не придавая ему символического
смысла,
как желал того автор «Ревизора».
Босяков,в теперешнем
смысле, кругом не было, да и не могло скопиться в таком количестве,
как теперь.
„Николай Карлович“ (
как его всегда звали в публике) был типичный продукт своего времени, талантливый дилетант, из тогдашних прожигателей жизни, с барским тоном и замашками; но комедиант в полном
смысле, самоуверенный, берущийся за все, прекрасный исполнитель светских ролей (его в „Кречинском“ ставили выше Самойлова и Шуйского), каратыгинской школы в трагедиях и мелодрамах, прибегавший к разным „штучкам“ в мимических эффектах, рассказчик и бонмотист (острослов), не пренебрегавший и куплетами в дивертисментах, вроде...
Я еще застал нескольких студентов-поляков, которые были
как бы на положении ссыльных. Те были куда развитее нас в этом
смысле, но им следовало „держать ухо востро“ более, чем кому-либо.
Мы принимали присягу после 19 февраля. Смерть Николая никого из нас не огорчила, но и никакого ликования я что-то не припомню. Надежд на новые порядки тоже не являлось и тогда, когда мы вернулись с вакаций. И в наших мечтах о Дерпте нас манили не более свободная в политическом
смысле жизнь, даже не буршикозные вольности, а возможность учиться не
как школьникам, а
как настоящим питомцам науки.
Как гимназистиком четвертого класса, когда я выбрал латинский язык для того, чтобы попасть со временем в студенты, так и дальше, в Казани и Дерпте, я оставался безусловно верен царству высшего образования, университету в самом обширном
смысле — universitas,
как понимали ее люди эпохи Возрождения, в совокупности всех знаний, философских систем, красноречия, поэзии, диалектики, прикладных наук, самых важных для человека,
как астрономия, механика, медицина и другие прикладные доктрины.
И в этой главе я буду останавливаться на тех сторонах жизни, которые могли доставлять будущему писателю всего больше жизненных черт того времени, поддерживать его наблюдательность, воспитывали в нем интерес к воспроизведению жизни, давали толчок к более широкому умственному развитию не по одним только специальным познаниям, а в
смысле той universitas,
какую я в семь лет моих студенческих исканий, в сущности, и прошел, побывав на трех факультетах; а четвертый, словесный, также не остался мне чуждым, и он-то и пересилил все остальное, так
как я становился все более и более словесником, хотя и не прошел строго классической выучки.
Можно и теперь без преувеличения сказать, что в самом преддверии эпохи реформ бурши"Рутении"совершенно еще спали, в
смысле общественного обновления; они были — по всему складу их кружковой жизни — дореформенные молодые люди,
как бы ничем не связанные с теми упованиями и запросами, которые повсюду внутри страны уже пробивались наружу.
Затем, университет в его лучших представителях, склад занятий, отличие от тогдашних университетских городов, сравнительно, например, с Казанью, все то, чем действительно можно было попользоваться для своего общего умственного и научно-специального развития;
как поставлены были студенты в городе; что они имели в
смысле обще-развивающих условий;
какие художественные удовольствия;
какие формы общительности вне корпоративной, то есть почти исключительно трактирной (по"кнейпам") жизни,
какую вело большинство буршей.
Оба знаменитых химика оказались казанцами. Бутлеров создал русскую"школу"химии, чего нельзя сказать про Зинина. Он оставался сам по себе, крупный ученый и прекрасный преподаватель, но не сыграл такой роли,
как Бутлеров, в истории русской химической науки в
смысле создания целой «школы».
Для меня,
как беллетриста работа в"Библиотеке"и частые свидания с ее редактором были выгодны во многих
смыслах.
Роль"старосты"в
смысле движения играл Михаэлис — натурой и умом посильнее многих, типичный выученик тогдашней эпохи, чистокровный"нигилист",
каким он явился у Тургенева, пошедший в студенты из лицеистов, совершенно"опростивший"себя — вплоть до своего внешнего вида — при значительной, почти красивой наружности.
Если б какой-нибудь казуист пожелал доказывать, что у меня диплом был от фактически не существовавшего университета, ему нетрудно было бы доказать это, так
как действительно тогда университет, в
смысле академической деятельности, не существовал.
Москва всегда мне нравилась. И я, хотя и много жил в Петербурге (где провел всю свою первую писательскую молодость), петербуржцем никогда не считал себя. Мне было особенно приятно поехать в Москву и за таким делом,
как постановка на Малом театре пьесы, которая в Петербурге могла бы пройти гораздо успешнее во всех
смыслах.
Боюсь приводить здесь точные мотивы этой коллизии между любимым и уважаемым наставником и представительством курсов. Но Костомаров,
как своеобычный"хохол", не считал нужным уделать что-то,
как они требовали, и когда раздалось шиканье по его адресу, он, очень взволнованный, бросил им фразу,
смысл которой был такой: что если молодежь будет так вести себя, то она превратится, пожалуй, в"Расплюевых". Слова эти были подхвачены. Имя"Расплюевы"я слышал; но всю фразу я тогда не успел отчетливо схватить.
В
какой степени он действительно разделял, например, тогдашнее credo Чернышевского в политическом и философском
смысле — это большой вопрос. Но ему приятно было видеть, что после статей Добролюбова к нему уже не относятся с вечным вопросом, славянофил он или западник.
По этой части он с молодых годов — по свидетельству своих ближайших приятелей — "побил рекорд",
как говорят нынче. Его приятель — будущий критик моего журнала"Библиотека для чтения"Е.Н.Эдельсон, человек деликатный и сдержанный, когда заходила речь об этом свойстве Островского, любил повторять два эпизода из времен их совместного"прожигания"жизни, очень типичных в этом
смысле.
Родился ли он драматургом — по преимуществу? Такой вопрос может показаться странным, но я его ставил еще в 70-х годах, в моем цикле лекций"Островский и его сверстники", где и указывал впервые на то, что создатель нашего бытового театра обладает скорее эпическим талантом. К сильному (
как немцы говорят,"драстическому") действию он был мало склонен. Поэтому большинство его пьес так полны разговоров, где много таланта в
смысле яркой психики действующих лиц, но мало движения.
Этим было решительно все проникнуто среди тех, кого звали и"нигилистами". Движение стало настолько же разрушительно,
как и созидательно. Созидательного, в
смысле нового этического credo, оказывалось больше. То, что потом Чернышевский в своем романе"Что делать?"ввел
как самые характерные черты своих героев, не выдуманное, а только разве слишком тенденциозное изображение, с разными, большею частию ненужными разводами.
Кажется, я получил в Нижнем письмо (но от кого — тоже не помню), где мне представляли это дело
как самое подходящее для меня — во всех
смыслах. Верно и то, что я рассчитывал получить выкупную ссуду раньше того,
как она была мне выдана, соображая, что такую сумму я, во всяком случае, должен буду употребить целиком на журнал.
Он дельно и в хорошем тоне составлял ежемесячное обозрение с такими подробностями и цитатами с польского,
каких нигде в других журналах не появлялось, даже и в тех, которые считались радикальнее во всех
смыслах, чем наш журнал.
Сколько мне на протяжении сорока пяти лет привелось работать в журналах и газетах, по совести говоря, ни одного такого редактора я не видал, не в
смысле подготовки, имени, опытности, положения в журнализме, а по доступности, свежей отзывчивости и желанию привлечь к своему журналу
как можно больше молодых сил.
Ниже я дам и свои итоги по этой части за целых пять лет и вперед говорю, что для тех городов, где я живал, они совсем не блистательны ни в количественном, ни в качественном
смысле. А я ведь живал (и подолгу, до нескольких сезонов и годов) в таких центрах Европы,
как Париж, Лондон, Берлин, Рим, Вена, Мадрид, не считая других крупных городов и центров западной науки.
В тогдашней"Французской комедии"для трагическогорепертуара не было сильных дарований ни в мужском, ни в женском персонале. Мунэ-Сюлли дебютировал позднее. Из женщин никто не поднимался выше приличных «полезностей». Но ансамбль комедии, в особенности мольеровской, был в полном
смысле блестящий, такой,
какого уже не было впоследствии ни в одно десятилетие, вплоть до настоящей минуты.
Не нужно забывать и того, что на таких театрах,
как"Porte St.Martin"и"Ambigu", развился и исторический театр с эпохи В.Гюго и А.Дюма-отца. Все эти исторические представления — конечно, невысокого образца в художественном
смысле; но они давали бойкие и яркие картины крупнейших моментов новой французской истории. В скольких пьесах Дюма-отца и его сверстников (вплоть до конца 60-х годов) великая революция являлась главной всепоглощающей темой.
Париж еще сильно притягивал меня. Из всех сторон его литературно-художественной жизни все еще больше остального — театр. И не просто зрелища, куда я мог теперь ходить чаще, чем в первый мой парижский сезон, а вся организация театра, его художественное хозяйство и преподавание. «Театральное искусство» в самом обширном
смысле стало занимать меня,
как никогда еще. Мне хотелось выяснить и теоретически все его основы, прочесть все, что было писано о мимике, дикции, истории сценического дела.
Для меня
как пылкого тогда позитивиста было особенно дорого то, что эта писательница, прежде чем составить себе имя романистки, так сама себя развила в философском
смысле и сделалась последовательницей учения Огюста Конта. Но я знал уже, когда ехал в Лондон с письмом к Льюису, что Джордж Элиот — позитивистка из так называемых"верующих", то есть последовательница"Религии человечества", установленной Контом под конец его жизни.
И в Оксфорде, и в Кембридже царила еще дуалистическая метафизика, да и в конце 90-х годов (
как я сам мог убедиться в этом) Оксфорд шел — в философском
смысле — на буксире немецких метафизиков, неокантианцев и других.
Его скромность и деликатность некоторые ставили ему в упрек,
как такие свойства, которые мешали ему в борьбе, и философской и политической. На их оценку, он часто бывал слишком уступчив. Но он никогда не изменял знамени поборника научного мышления и самого широкого либерализма. Он не был"контист"в более узком
смысле, но и не принадлежал к толку религиозных позитивистов. А в политике отвечал всем благим пожеланиям тогдашних радикалов, только без резко выраженных, так сказать устрашающих, формул.
Вряд ли и был в XIX веке другой такой рыцарь (в
смысле преклонения перед женщиной),
как Милль. И так трогательно было в нем видеть сочетание такого убежденного радикализма, направленного против предрассудков сильного пола, с необычайной скромностью всей его повадки.
Это гулянье в таком именно
смысле,
как понимает это наш народ, всего до отвалу, — и «комеди», и музыки, и пивных, и ресторанов, и каруселей, и зверинцев, и панорам.
Остальное: постановка в тесном
смысле, тонкости сценировки, декоративный импрессионизм, а главное — подчинение отдельных исполнителей (
как бы они ни были даровиты) режиссерской феруле.
Разговор зашел о"Comedie Franchise"и об одной актрисе, державшей тогда амплуа jeune premiere в комедии и легкой драме, не очень красивой и даровитой, но довольно симпатичной. Я не назову ее по фамилии. Дюма заговорил о ней очень сочувственно, повторяя, что никто не знает,
какая это милая женщина во всех
смыслах.
В нем не было той хозяйской сметки и в редакционном
смысле,
какую выказывал Краевский, когда он мне и на письмах, и при личных свиданиях в Париже намечал то, что было бы особенно ценно для его газеты.
Я не стану здесь рассказывать про то, чем тогда была Испания. Об этом я писал достаточно и в корреспонденциях, и в газетных очерках, и даже в журнальных статьях. Не следует в воспоминаниях предаваться такому ретроспективному репортерству. Гораздо ценнее во всех
смыслах освежение тех «пережитков»,
какие испытал в моем лице русский молодой писатель, попавший в эту страну одним из первых в конце 60-х годов.
Мадридское"сиденье"было для меня в физическом
смысле довольно утомительно. Я — северянин и никогда не любил жары, а тут летний зной начал меня подавлять. Мой коллега Наке,
как истый южанин, гораздо бодрее меня нес свою корреспондентскую службу, бегал по городу и днем, и даже в полдень. А я выходил только утром, очень редко от 12-ти до 4-х, и начинал"дышать"только по заходе солнца, когда, собственно, и начиналась в Мадриде бойкая жизнь.
Писателя или ученого с большой известностью — решительно ни одного; так что приезд Герцена получал значение целого события для тех, кто связывал с его именем весь его «удельный вес» — в
смысле таланта, влияния, роли, сыгранной им,
как первого глашатая свободной русской мысли. Тургенев изредка наезжал в Париж за эти два года, по крайней мере в моей памяти остался визит к нему в отель улицы Лафитт.
Об Огареве я не слыхал у них разговоров
как о члене семьи. Он жил тогда в Женеве
как муж с англичанкой, бывшей гувернанткой Лизы. Словом, они оба были вполне свободны, могли бы развестись и жениться гражданским браком для того, чтобы усыновить Лизу. Формально у Лизы было имя. Она значилась Огаревой, но никакого метрического свидетельства — в нашем русском
смысле, потому что она ни в
какой церкви крещена не была.
Как это часто бывает, в Герцене человек, быть может, в некоторых
смыслах стоял не на одной высоте с талантом, умом и идеями. Ведь то же можно сказать о таком его современнике,
как Виктор Гюго и в полной мере о Тургеневе. И в эти последние месяцы его жизни у него не было и никакой подходящей среды, того «ambiente»,
как говорят итальянцы, которая выставляла бы его,
как фигуру во весь рост, ставила его в полное, яркое освещение.
Давно я не слыхал такого бытового жаргона,
как у этого чада Казани. У него был целый словарь своих словечек, большею частью бранных, но с добродушными интонациями. Некоторые имели особый дружеский и хвалебный
смысл. Кто ему нравился, кто с ним сходился — он и в глаза не иначе называл его,
как"пса". И все почти существительные приобретали окончание на ец: вместо баба — бабец, вместо лягушка — лягушец, вместо кабак — кабачец.
Мои долговые дела находились все в том же status quo. Что можно было, я уплачивал из моего гонорара, но ликвидация по моему имению затягивалась и кончилась,
как я говорил выше, тем, что вся моя земля пошла за бесценок и сверх уплаты залога выручилось всего каких-то три-четыре тысячи. Рассчитывать на прочную литературную работу в газетах (даже и на такую,
как за границей) я не мог. Во мне засела слишком сильно любовь к писательскому делу, хотя оно же так жестоко и"подсидело меня"в матерьяльном
смысле.
Про Седан я на месте слышал много рассказов от тамошних обывателей, не скрывавших и от иностранца того, до
какой степени армия Наполеона III была деморализована во всех
смыслах. Предательство маршала Базена, сдавшего Мец, еще ярче встало передо мною, когда я видел выход французской гвардии, безоружной, исхудалой, в изношенных мундирах и шинелях, под конвоем прусских гусар. Такие картины не забываются!
Но когда я с ним видался в Париже (и у Г.Н.Вырубова, и у него на квартире), он мне казался уже сильно"сдавшим",
как говорят москвичи, не в
смысле верности делу эмиграции, но по своим физическим силам, бодрости и свежести душевной энергии.
В некотором
смысле можно было бы отнести к эмиграции и таких двух русских,
как покойные М.М.Ковалевский и Г.Н.Вырубов.