Неточные совпадения
Мужицкой нищеты мы не видали.
В нашей подгородной усадьбе крестьяне жили исправно, избы были новые и выстроенные по одному образцу,
в каждом дворе по три лошади, бабы даже франтили,
имея доход с продажи
в город молока, ягод, грибов. Нищенство или голытьбу
в деревне мы даже с трудом могли
себе представать. Из дальних округ приходили круглый год обозы с хлебом, с холстом, с яблоками, свиными тушами, живностью, грибами.
И тут окончательно я выбрал
себе не просто факультет, а «разряд», о котором
в гимназии не
имел понятия. Моя мать, узнав, что я подал прошение о поступлении
в «камералисты», почему-то не была довольна, видя
в этом неодобрительную изменчивость. Хотел быть юристом, а попал на какие-то «камералы», о которых у нас дома никто, кажется, не
имел вполне ясного представления.
Мое юношеское любовное увлечение оставалось
в неопределенном status quo. Ему сочувствовала мать той еще очень молодой девушки, но от отца все скрывали. Семейство это уехало за границу. Мы нередко переписывались с согласия матери; но ничто еще не было выяснено. Два-три года мне нужно было
иметь перед
собою, чтобы стать на ноги, найти заработок и какое-нибудь"положение". Даже и тогда дело не обошлось бы без борьбы с отцом этой девушки, которой тогда шел всего еще шестнадцатый год.
Он считал
себя"горным инженером", хотя специальной подготовки не
имел; но был грамотный человек, вероятно учившийся
в какой-нибудь коммерческой школе.
По типу он не отзывался купеческим бытом, смотрел петербургским деловым человеком, очень старательно одевался, брил бороду,
имел тон культурного человека,
в разговоре чуть-чуть заикался, держал
себя солидно, чопорно, никакого запанибратства с сотрудниками и с клиентами магазина не позволял
себе.
Для Бурдина присутствие Васильева
в труппе было — "нож острый". Сравнение было слишком не
в его пользу. Как и Васильев, он считал
себя и комиком и трагиком и
в сильных местах всегда слишком усердствовал, не
имея настоящего драматического дарования.
Таким драматургам, как Чернышев, было еще удобнее ставить, чем нам. Они были у
себя дома, писали для таких-то первых сюжетов,
имели всегда самый легкий сбыт при тогдашней системе бенефисов. Первая большая пьеса Чернышева"Не
в деньгах счастье"выдвинула его как писателя благодаря игре Мартынова. А"Испорченная жизнь"разыграна была ансамблем из Самойлова, П.Васильева, Снетковой и Владимировой.
Дообеденные часы я, как страстный любитель сцены, провел
в Михайловском театре на какой-то французской пьесе, мною еще не виданной. Помню, сбор был плохой.
В буфетах тогда можно было
иметь блины, и я спросил
себе порцию
в один из антрактов.
Но такие самые матрикулы издавна существовали
в Дерпте, и я пять лет
имел у
себя книжку, с которой там, у немцев, все мирились и даже считали ее совершенно необходимой
в учебном быту.
И он был типичный москвич, но из другого мира — барски-интеллигентного, одевался франтовато, жил холостяком
в квартире с изящной обстановкой, любил поговорить о литературе (и сам к этому времени стал пробовать
себя как сценический автор), покучивал, но не так, как бытовики,
имел когда-то большой успех у женщин.
Для того времени я
имел право считать
себя вполне свободомыслящим, особенно
в вопросах религии, мистики, основных и всяких других предрассудков.
И вот случился инцидент, где я как раз рисковал повредить
себе в глазах той публики, какую я всегда
имел в виду, и перед персоналом своих собратов.
И когда сам Вагнер к зиме 1862–1863 года явился
в Петербург, где дал несколько концертов под своим дирижерством, причем
имел очень шумный успех, наши народники-реалисты, найдя его прекрасным капельмейстером, вовсе не преклонялись перед ним как перед композитором, не искали его знакомства, не приглашали его к
себе.
Что я был еще молод — не могло меня удерживать. Я уже более двух лет как печатался, был автором пьес и романа, фельетонистом и наблюдателем столичной жизни. Издание журнала давало более солидное положение, а о возможности неудачи я недостаточно думал. Меня не смущало и то, что я-по тогдашнему моему общественно-политическому настроению — не
имел еще
в себе задатков руководителя органа с направлением, которое тогда гарантировало бы успех.
Ни
в Москве, ни
в Петербурге я ее никогда и нигде не встречал; знал только, что она уже старая девица и очень дурна
собою, хотя и
имела роман
в писательском мире.
Теперь это сделалось банально. А надо было
в 40-х годах состоять русским"интеллигентом", как Герцен, Огарев, Тургенев и их друзья, чтобы восчувствовать, что такое значило:
иметь в кармане заграничный паспорт. Герцен после своих мытарств не помнил
себя от радости. Но он все-таки поехал без твердого намерения сделаться изгнанником, скоротать свой век на чужбине. Так вышло, и должно было выйти, особенно после февральской революции, которая так напугала и озлобила николаевский режим.
До второй половины 60-х годов и такой род представлений, как оперетка, не получил бы такого развития, не
имел бы
в себе такого"духа".
В Париже и тогда драматическая критика играла первенствующую роль
в газетной прессе.
Иметь даровитого и авторитетного фельетониста по театральному отделу — считалось самой важной статьей. На сценических рецензиях составляли
себе исключительно писательскую репутацию. Так случилось и с знаменитым когда-то Жюлем Жаненом, который тогда уже доживал свой век.
Меня поддерживало убеждение
в том, что замысел"Жертвы вечерней"не
имел ничего общего с порнографической литературой, а содержал
в себе горький урок и беспощадное изображение пустоты светской жизни, которая и доводит мою героиню до полного нравственного банкротства.
Так были мной распределены и те мои знакомства, какие я намечал, когда добывал
себе письма
в Лондон
в разные сферы. Но, кроме всякого рода экскурсий, я хотел
иметь досуги и для чтения, и для работы
в Британском музее, библиотека которого оказала мне даже совершенно неожиданную для меня услугу как русскому писателю.
Тургенев вообще не задавал вам вопросов, и я не помню, чтобы он когда-либо (и впоследствии, при наших встречах)
имел обыкновение сколько-нибудь входить
в ваши интересы. Может быть, с другими писателями моложе его он иначе вел
себя, но из наших сношений (с 1864 по 1882 год) я вынес вот такой именно вывод. Если позднее случалось вызывать
в нем разговорчивость, то опять-таки на темы его собственного писательства, его переживаний, знакомств и встреч, причем он выказывал
себя всегда блестящим рассказчиком.
Тогда можно было
в Вене
иметь квартиру
в две комнаты
в центре города за какие-нибудь двадцать гульденов, что на русские деньги не составляло и полных пятнадцати рублей. И вся программа венской жизни приезжего писателя, желающего изучать город и для
себя самого, и как газетный корреспондент, складывалась легко, удобно, не требуя никаких особенных усилий, хлопот, рекомендаций.
Меня не смутило и то, что я отправляюсь на такой юг летом и рискую попасть на большие жары и оставаться
в Мадриде
в духоте городской жизни. Но молодость брала свое. Не смущало меня и то, что я не
имел никаких добавочных средств для этой поездки. И тут Наке явился «мужем совета». Выхлопотывая
себе даровой проезд, он и мне выправил безденежный билет до Мадрида. Сам он уехал раньше меня за несколько дней. А меня что-то тогда задержало.
Денег у нас было очень мало, и редакции продолжали держать нас впроголодь. Наке выхлопотал и
себе и мне даровой проезд по железным дорогам, а муниципалитеты таких городов, как Кордова, Кадикс, Севилья, предоставляли нам даровое содержание. Но мои финансы были настолько скудны, что я — зная, что мне предстоит долгий обратный путь на Сарагоссу и Барселону, не
имел даже настолько лишних денег, чтобы съездить специально
в Гренаду.
Он был очень рад
иметь у меня письменную работу. Я ему диктовал и"Драматургию"и статьи. Нрав у него был тихий, почерк прекрасный, и весь он вызывал к
себе сочувствие. С переездом моим
в Вену я его взял туда с
собою и потом переправил его
в Прагу, где он хотел найти
себе более прочный заработок, долго болел и кончил самоубийством — утопился
в Дунае.
С разными"барами", какие и тогда водились
в известном количестве, я почти что не встречался и не искал их. А русских обывателей Латинской страны было мало, и они также мало интересного представляли
собою. У Вырубова не было своего"кружка". Два-три корреспондента, несколько врачей и магистрантов, да и то разрозненно, — вот и все, что тогда можно было
иметь. Ничего похожего на ту массу русской молодежи — и эмигрантской и общей, какая завелась с конца 90-х годов и держится и посейчас.
Стракош сделал
себе имя как публичный чтец драматических вещей и
в этом качестве приезжал и
в Россию. При его невзрачной фигуре и дикции с австрийским акцентом он, на мою оценку, не представлял
собою ничего выдающегося. Как преподаватель он
в драме и трагедии держался все-таки немецко-условного пафоса, а для комедии не
имел ни вкуса, ни дикции, ни тонкости парижских профессоров — даровитых сосьетеров"Французской комедии".
Там нашел я моего товарища по Дерпту, Бакста, который все еще считал
себя как бы на нелегальном положении из-за своих сношений с политическими эмигрантами, ездил даже
в Эмс, где с Александром II жил тогда граф Шувалов, и
имел с ним объяснение, которое он передавал
в лицах.
Сохранил он и большую слабость к женскому полу: вопреки своей внешности, считал
себя привлекательным и тогда
в Берлине жил с какой-то немочкой. Любил он и принимать участие
в качестве друга и руководителя во всяком прожиганиужизни по этой части, хотя к кутежу не
имел склонности.
Как они держались друг с другом наедине, я не знаю, но при людях за обедами или
в редакции Салтыков
имел гораздо более хозяйский вид и авторитетный тон, частенько и ворчал и позволял
себе"разносы", тогда как Некрасов, когда чем и был недоволен, ограничивался только сухостью тона или короткими фразами.
Неточные совпадения
С такой неровностью
в характере, с такими крупными, яркими противуположностями, он должен был неминуемо встретить по службе кучу неприятностей, вследствие которых и вышел
в отставку, обвиняя во всем какую-то враждебную партию и не
имея великодушия обвинить
в чем-либо
себя самого.
Все мы
имеем маленькую слабость немножко пощадить
себя, а постараемся лучше приискать какого-нибудь ближнего, на ком бы выместить свою досаду, например, на слуге, на чиновнике, нам подведомственном, который
в пору подвернулся, на жене или, наконец, на стуле, который швырнется черт знает куда, к самым дверям, так что отлетит от него ручка и спинка: пусть, мол, его знает, что такое гнев.
О
себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его
в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду,
имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши
в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
Не
имея ничего, он угощал и хлебосольничал, и даже оказывал покровительство, поощрял всяких артистов, приезжавших
в город, давал им у
себя приют и квартиру.
На вопрос, точно ли Чичиков
имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли, что он сам взялся помогать и участвовать
в этом деле, Ноздрев отвечал, что помогал и что если бы не он, то не вышло бы ничего, — тут он и спохватился было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог таким образом накликать на
себя беду, но языка никак уже не мог придержать.