Неточные совпадения
Все, чем наша журналистика стала
жить с 1856 года, я и дерптским студентом поглощал, всему этому сочувствовал,читал жадно статьи Добролюбова и Чернышевского, сочувствовал отчасти и тому «антропологическому» принципу, который Чернышевский проводил
в своих статьях по философии
истории. Но во мне не было той именно нигилистической закваски, которая сказывалась
в разных «ока-зательствах» — тона, вкусов, замашек, костюма, игры
в разные опыты нового общежития.
Но Телепнева нельзя отождествлять с автором. У меня не было его романической
истории в гимназии, ни романа с казанской барыней, и только дерптская влюбленность
в молодую девушку дана жизнью. Все остальное создано моим воображением, не говоря уже о том, что я, студентом, не был богатым человеком, а
жил на весьма скромное содержание и с 1856 года стал уже зарабатывать научными переводами.
Он был тогда красивый юноша, студент, пострадавший за какую-то студенческую
историю. Кажется, он так и не кончил курса из-за этого. Он
жил в Петербурге, но часто гостил у своей родной сестры, бывшей замужем за Гурко, впоследствии фельдмаршалом, а тогда эскадронным или полковым командиром гусарского полка. Мать его
проживала тогда за границей,
в Париже, и сделалась моей постоянной сотрудницей по иностранной литературе.
Сам по себе он был совсем не"бунтарь"; даже и не ходок
в народе с целью какой бы то ни было пропаганды. Он ходил собирать песни для П.Киреевского, а после своей
истории больше уже этим не занимался,
проживал где придется и кое-что пописывал.
И о его идеях и методах по
истории пластики и художественной литературы я еще тогда,
живя в Париже, написал этюд (он напечатан был во"Всемирном труде") под заглавием:"Анализ и систематика Тэна".
Он не хочет продолжать
жить в истории, которая покоится на безбожном законе мира, он хочет жить в природе, смешивая падшую природу, подчиненную злому закону мира не менее истории, с природой преображенной и просветленной, природой божественной.
Неточные совпадения
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он
живет,
в этом доме, — подумал он. — Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же
история, как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел, да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после того на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
— Странный, не правда ли? — воскликнула Лидия, снова оживляясь. Оказалось, что Диомидов — сирота, подкидыш; до девяти лет он воспитывался старой девой, сестрой учителя
истории, потом она умерла, учитель спился и тоже через два года помер, а Диомидова взял
в ученики себе резчик по дереву, работавший иконостасы. Проработав у него пять лет, Диомидов перешел к его брату, бутафору, холостяку и пьянице, с ним и
живет.
Для того чтоб согласиться с этими мыслями, Самгину не нужно было особенно утруждать себя. Мысли эти давно сами собою пришли к нему и
жили в нем, не требуя оформления словами. Самгина возмутил оратор, — он грубо обнажил и обесцветил эти мысли, «выработанные разумом
истории».
С той поры он почти сорок лет
жил, занимаясь
историей города, написал книгу, которую никто не хотел издать, долго работал
в «Губернских ведомостях», печатая там отрывки своей
истории, но был изгнан из редакции за статью, излагавшую ссору одного из губернаторов с архиереем; светская власть обнаружила
в статье что-то нелестное для себя и зачислила автора
в ряды людей неблагонадежных.
Но с той поры, как социал-демократия Германии получила большинство
в рейхстаге и Шейдеман сел
в кресло председателя, — Клим Иванович Самгин вспомнил, что он
живет в эпоху, когда возможны фигуры Жореса, Вандервельде, Брантинга, Пабло Иглезиаса, Евгения Дебса, Бебеля и еще многих, чьи имена уже стали достоянием
истории.