Неточные совпадения
Другая тогдашняя знаменитость бывала не
раз в Нижнем, уже в мое время. Я его тогда сам не видал, но опять, по рассказам дяди, знал про него много. Это был граф В.А. Соллогуб, с которым в Дерпте я так много водился, и с ним, и с его женой, графиней С.М., о чем речь будет позднее.
Возвращения из тамбовской усадьбы отца в Нижний, где жили мать моя и сестра, и в этот приезд и в
другие, брали несколько дней, даже и на почтовых; а
раз мне наняли длиннейшую фуру ломового, ехавшего на Нижегородскую ярмарку за работой.
У Кетчера я бывал не
раз в его домике-особняке с садом, в одной из Мещанских, за Сухаревой башней. Этот дом ему подарили на какую-то годовщину его
друзья, главным образом, конечно, Кузьма Терентьевич Солдатенков, которого мне в те годы еще не удалось видеть.
Все это мог бы подтвердить прежде всего сам П.И.Вейнберг. Он был уже человек
другого поколения и
другого бытового склада, по летам как бы мой старший брат (между нами всего шесть лет разницы), и он сам служит резким контрастом с таким барским эротизмом и наклонностью к скоромным разговорам. А ему судьба как
раз и приготовила работу в журнале, где сначала редактором был такой эротоман, как Дружинин, а потом такой"Иона Циник", как его преемник Писемский.
У Балакирева я в первый
раз увидал и Мусоргского. Их тогда было два брата: один носил еще форму гвардейского офицера, а
другой, автор"Бориса Годунова", только что надел штатское платье, не оставшись долее в полку, куда вышел, если не ошибаюсь, из училища гвардейских подпрапорщиков.
Мы с ним ладили все время, пока я лично занимался возней с цензурой. Он многое пропускал, что у
другого бы погибло. Но даже когда и отказывался что-либо подписать, то обращал вас к своему свояку, и я помню, что
раз корректуру, отмеченную во многих местах красным карандашом, сенатор подмахнул с таким жестом, как будто он рисковал своей головой.
Это было первый
раз, когда я вблизи видел благообразного Петра Александровича, с его внешностью английского лорда и видной фигурой.
Другой еще
раз встретил я его в Париже, на выставке 1867 года.
Так я (больше года) и отправлялся по нескольку
раз в неделю к цензору, неизменно по утрам, с одного конца города на
другой, из Малой Итальянской в какую-то линию Васильевского острова.
По этой части они могли бы подать
друг другу руку с Л.Толстым, который как
раз в эти годы писал"Войну и мир".
Тогдашний обычай позволял ученикам и ученицам выбирать себе профессора и, ходя на уроки
других преподавателей, держаться преподавания одного профессора. Меня свободно допускали в классы, и даже служители каждый
раз ставили мне кресло около столика, за которым сидели профессора.
В этих воспоминаниях я держусь объективных оценок, ничего не"обсахариваю"и не желаю никакой тенденциозности ни в ту, ни в
другую сторону. Такая личность, как Луи Блан, принадлежит истории, и я не претендую давать здесь о нем ли, о
других ли знаменитостях исчерпывающиеоценки. Видел я его и говорил с ним два-три
раза в Англии, а потом во Франции, и могу ограничиться здесь только возможно верной записью (по прошествии сорока лет) того, каким я тогда сам находил его.
В памяти моей сохранился и
другой факт, который я приведу здесь еще
раз, не смущаясь тем, что я уже рассказывал о нем раньше. Милль обещал мне подождать меня в Нижней палате и ввести на одно, очень ценное для меня, заседание. Я отдал при входе в зал привратнику свою карточку и попросил передать ее Миллю. Привратник вернулся, говоря, что нигде — ни в зале заседаний, ни в библиотеке, ни в ресторане — не нашел"мистера Милля". Я так и ушел домой, опечаленный своей неудачей.
Для меня лично как для русского писателя занимательнее и крупнее
других была фигура М.А.Бакунина. Я его в первый
раз и увидал именно там.
Я имел случай и еще
раз убедиться в том, как он отзывчиво способен был откликнуться на такое письмо, которое
другая бы"знаменитость"оставила без всякого ответа или же ограничилась бы общими местами.
Имя Михайловского (уже тогда начавшего писать) он ни
разу не упоминал, так же как и про
других писателей, более ранних генераций.
Повторю это и здесь. Я его застал
раз утром (это было уже в 1872 году) за самоваром, в халате, читающим корректуры. Это были корректуры моего романа"Дельцы". Он тут только знакомился с этой вещью. Если это и было, на иную оценку, слишком"халатно", то это прежде всего показывало отсутствие того учительства, которое так тяготило вас в
других журналах. И жил он совершенно так, как богатый холостяк из помещиков, любитель охоты и картежной игры в столице, с своими привычками, с собаками и егерем и камердинером.
Другой покойник в гораздо большей степени мог бы считаться если не изгнанником, то"русским иностранцем", так как он с молодых лет покинул отечество (куда наезжал не больше двух-трех
раз), поселился в Париже, пустил там глубокие корни, там издавал философский журнал, там вел свои научные и писательские работы; там завязал обширные связи во всех сферах парижского общества, сделался видным деятелем в масонстве и умер в звании профессора College de France, где занимал кафедру истории наук.
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой
друг, суди ты сам: // Два
раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый
раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его,
друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от
друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне
друзья,
друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Вот пистолеты уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. // В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул в первый
раз курок. // Вот порох струйкой сероватой // На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень // Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают два врага. // Зарецкий тридцать два шага // Отмерил с точностью отменной, //
Друзей развел по крайний след, // И каждый взял свой пистолет.
Шутить он не любил и двумя городами
разом хотел заткнуть глотку всем
другим портным, так, чтобы впредь никто не появился с такими городами, а пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».
И сколько
раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман
друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить
друг друга: где выход, где дорога?