Неточные совпадения
Начать с того, что мы, мальчуганами по десятому году, уже готовили себя к долголетнему ученью и добровольно.Если б я упрашивал мать; «Готовьте меня в гусары», очень возможно, что меня отдали бы в кадеты. Но меня еще за год
до поступления в первый класс учил латыни бывший приемыш-воспитанник моей тетки, кончивший курс в нашей же гимназии.
Этого свидания я поджидал с радостным волнением. Но ни о какой поездке я не мечтал.
До зимы 1852–1853 года я жил безвыездно в Нижнем; только лето
до августа проводил в подгородной усадьбе. Первая моя поездка была в
начале той же зимы в уездный город, в гости, с теткой и ее воспитанницей, на два дня.
Наши финансы были настолько не роскошны, что мы взяли товаро-пассажирский поезд, совершавший переезд в шестьсот четыре версты в двое суток. Второй товарищ, Зарин заболел и доехал
до Петербурга уже совсем больной. Мы должны были поместить его в Обуховской больнице. У него открылся тиф, и он приехал в Дерпт уже в
начале следующего полугодия.
Стояли петербургские белые ночи, для меня еще
до того не виданные. Я много ходил по городу, пристроивая своего Лемана. И замечательно, как и провинциальному студенту Невская"перспектива"быстро приедалась! Петербург внутри города был таким же, как и теперь, в
начале XX века. Что-то такое фатально-петербургское чувствовалось и тогда в этих безлюдных широких улицах, в летних запахах, в белесоватой мгле, в дребезжании извозчичьих дрожек.
С этого литературного знакомства я и
начну здесь мои воспоминания о писательском мире Петербурга в 60-х годах
до моего редакторства и во время его, то есть
до 1865 года.
П.И. шел именно тогда, что называется,"полным ходом". Затеянный им еженедельник пошел также с небывалым успехом; подписка в
начале года поднялась, кажется,
до шести тысяч, что по тем временам была цифра необычайная.
Сам П.И. как-то в"Союзе писателей", уже в
начале XX века, счел нелишним сделать — хоть и задним числом — сообщение в свою защиту, где он старался показать,
до какой степени была преувеличена его вина перед тогдашним освободительным настроением литературных сфер. Некоторые из наших общих приятелей находили, что П.И. напрасно потревожил эту старину. Не следовало — на их оценку — оправдываться.
Помню
до сих пор
начало этих куплетов...
Я уже сказал выше, что
до второй половины 50-х годов Писемский состоял постоянным сотрудником некрасовского «Современника», перед тем как направлению этого журнала
начали давать более резкую окраску Чернышевский и позднее Добролюбов.
В студенческих кружках, с какими я
начал водиться, еще наезжая из Дерпта, были пылкие сторонники идей, которым
до появления"Отцов и детей"еще никто не давал прозвища"нигилистических".
И тогда же
до обеда я попал в мой студенческий кружок, в квартиру, где жил Михаэлис с товарищем. Там же нашел я и М.Л. Михайлова за чаем. Они только что читали вслух текст манифеста и потом все
начали его разбирать по косточкам. Никого он не удовлетворял. Все находили его фразеологию напыщенной и уродливой — весь его семинарский"штиль"митрополита Филарета. Ждали совсем не того, не только по форме, но и по существу.
Крепостное право было в полном разгаре на всем протяжении моих детских и юношеских лет — вплоть
до акта эмансипации в
начале 1861 года.
С первых ее слов, когда она
начала репетировать (а играла она в полную игру), ее задушевный голос и какая-то прозрачная искренность тона показали мне, как она подходит к лицу героини драмы и какая вообще эта натура для исполнения не условной театральной «ingenue», а настоящей девической «наивности», то есть чистоты и правды той юной души, которая окажется способной проявить и всю гамму тяжелых переживаний, всю трепетность тех нравственных запросов, какие трагически доводят ее
до ухода из жизни.
Тогда он уже достиг высшего предела своей мании величия и считал себя не только великим музыкантом, но и величайшим трагическим поэтом. Его творчество дошло
до своего зенита — за исключением"Парсиваля" — именно в
начале 60-х годов, хотя он тогда еще нуждался и даже должен был бежать от долгов с своей виллы близ Вены; но его ждала волшебная перемена судьбы: влюбленность баварского короля и все то, чего он достиг в последнее десятилетие своей жизни.
В нашей критике вопрос этот вообще
до сих пор недостаточно обработан, и только в самое последнее время в этюдах по истории нашей словесности
начали появляться более точные исследования на эту тему.
Всего лишь один раз во все мое писательство (уже к
началу XX века) обратился ко мне с вопросными пунктами из Парижа известный переводчик с русского Гальперин-Каминский. Он тогда задумывал большой этюд (по поводу пятидесятилетней годовщины по смерти Гоголя), где хотел критически обозреть все главные этапы русской художественной прозы, языка, мастерства формы — от Гоголя и
до Чехова включительно.
Как я сказал выше, редактор"Библиотеки"взял роман по нескольким главам, и он
начал печататься с января 1862 года. Первые две части тянулись весь этот год. Я писал его по кускам в несколько глав, всю зиму и весну,
до отъезда в Нижний и в деревню; продолжал работу и у себя на хуторе, продолжал ее опять и в Петербурге и довел
до конца вторую часть. Но в январе 1863 года у меня еще не было почти ничего готово из третьей книги — как я называл тогда части моего романа.
Теперь, в
начале XX века, каждая газета поглощает суммы в несколько раз большие и в такие же короткие сроки. Мое издательство продолжалось всего два года и три месяца,
до весны 1865 года, когда пришлось остановить печатание"Библиотеки".
К тем годам, когда мы с ним были членами петербургского Шекспировского кружка (конец 80-х и
начало 90-х годов), Урусов уже был фанатическим поклонником Бодлера, а потом Флобера и
до смерти своей оставался все таким же"флоберистом".
Под моим редакторством
начинал и Антропов, впоследствии известный автор пьесы"Блуждающие огни". Его ввел Воскобойников, который был с ним очень близок и заботился о нем с отеческим чувством. Теперь он забыт, и только любители театра помнят его"Блуждающие огни". Эту пьесу
до сих пор еще играют в провинции.
Меня
начало усиленно тянуть в Россию. Последние деньги, какие у меня еще оставались, я расчел так, чтобы успеть доехать
до Петербурга, заехав на два дня в Гейдельберг, где тогда жило семейство той девушки, с которой я мечтал еще так недавно обвенчаться.
Ресторан Корещенко сделался местом сбора русских. Тут можно было встретить всякий народ,
начиная с наших сановников (Валуева я видал на выставке в сопровождении своих сыновей-подростков) и вплоть
до самых первобытных купцов из глухих приволжских городов.
Никто никогда, на моей памяти, так не произносил монологов из мольеровского"Мизантропа".
До сих пор я слышу его интонации, когда он
начинал заключительный монолог Альцеста, где тот изливает свое негодование на весь род людской:"Нет, она принадлежит всем, и я ненавижу всех людей!"и т. д.
В заседаниях конгресса, под общей фразеологией
начал"Мира и свободы", и происходила более или менее затушеванная распря между политическим радикализмом и социализмом, вплоть
до анархической пропаганды Бакунина. Около него и скучивалась самая крайняя группа из французов и русских.
Народ создал и свой особый диалект, на котором венцы и
до сих пор распевают свои песни и пишут пьесы. Тогда же был и расцвет легкой драматической музыки, оперетки, перенесенной из Парижа, но получившей там в исполнении свой особый пошиб. Там же давно, уже с конца XVIII века, создавался и театр жанрового, местного репертуара, и та форма водевиля, которая
начала называться"Posse".
Такого всенародного гулянья нигде и
до сих пор нет,
начиная с Парижа.
Чего-нибудь в таком роде по игре и репертуару не создала
до сих пор ни одна из европейских столиц, не исключая и Парижа. Только в Италии не переводились народные театры и репертуар на местных диалектах — венецианском, ломбардском, пьемонтском, неаполитанском. Они не только не падают, а теперь, в
начале XX века, добиваются даже всемирной известности, как те сицилийские труппы с их capi-comici (директорами комических театров), которые доезжают даже
до наших столиц.
Мадридское"сиденье"было для меня в физическом смысле довольно утомительно. Я — северянин и никогда не любил жары, а тут летний зной
начал меня подавлять. Мой коллега Наке, как истый южанин, гораздо бодрее меня нес свою корреспондентскую службу, бегал по городу и днем, и даже в полдень. А я выходил только утром, очень редко от 12-ти
до 4-х, и
начинал"дышать"только по заходе солнца, когда, собственно, и начиналась в Мадриде бойкая жизнь.
Меня тяготило и то, что я должен был выполнять свое обещание перед Некрасовым — доставлять части романа, который довел уже
до третьей части, воспользовавшись моими остановками, сначала в Брюсселе в
начале сентября, а теперь в Женеве — уже к концу октября.
Русский гнет после восстания 1862–1863 годов чувствовался и на улицах, где вам на каждом шагу попадался солдат, казак, офицер, чиновник с кокардой, но Варшава оставалась чисто польским городом, жила бойко и даже весело, проявляла все тот же живучий темперамент, и весь край в лице интеллигенции
начал усиленно развивать свои производительные силы, ударившись вместо революционного движения в движение общекультурное, что шло все в гору
до настоящего момента.
На этом утре я прочел заключительную главу из"Солидных добродетелей". В публике был и М.Е.Салтыков. Он подошел ко мне
до моего появления на эстраде и
начал очень гневно и резко отговаривать меня от участия в организации нового клуба, идея которого принадлежала А. Г. Рубинштейну.
Мы с ней простились, сказав друг другу:"
До свидания в Петербурге", — где я уже и нашел ее в
начале осени.
Не могу не повторить того, что мы уже чуяли тогда в Герцене под блеском его беседы затаенную грусть, тяжкое сознание того факта, что прервалась его героическая эпопея, когда"Колоколом"зачитывалась вся Россия. Он
начал тосковать от своей жизни скитальца как бы без определенного призвания, который видел, что и в Европе его идеи точно сданы в архив. А ведь это было всего за год
до падения Второй империи.