Неточные совпадения
Надо
даже удивляться, что
при тогдашних законных жестокостях, «торговой казни», плетях и кнутах, шпицрутенах и так далее, сохранялось много доброго и прямо честного.
Квартира
при пробирной палате была обширная, с просторной залой, и в ней я впервые участвовал в спектаклях, которые устраивались учениками школы топографов, помещавшейся в том же казенном доме. Как во времена Шекспира, и женские роли у нас исполняли подростки-ученики. Мы сладили"Женитьбу"и
даже второй акт из"Свадьбы Кречинского", причем я играл в гоголевской комедии Кочкарева, а тут — Расплюева. Пьеса Сухово-Кобылина была еще внове, и я успел видеть ее в Москве в одну из вакационных поездок домой.
При мне он приехал"с маменькой"на новое житье уже магистром, человеком под сорок (если не за сорок) лет, с лысой, характерной головой, странного вида и еще болев странных приемов, и в особенности жаргона. Его"маменька"открыла у себя приемы, держала его почти как малолетка, не позволяла
даже ему ходить одному по улицам, а непременно с лакеем, из опасения, что с ним сделается припадок.
Но
при всех этих курьезных повадках и слабостях он вообще вел себя с тактом, был скорее сдержан, я бы сказал
даже — с большим сознанием того, кто он, но без напыщенности.
Самойлова упрекали — особенно поклонники Садовского — в том, что он играл это лицо слишком по-своему, без всякого знания купеческого быта, и
даже позволял себе к возгласу Торцова:"Изверги естества" — прибавлять слово"анафема"и
при этом щелкать пальцами.
Кто-то расписался в том, что у меня злокачественный"катар"чего-то, я представил этот законный документ
при прошении и прервал экзамены, не успев
даже предстать перед задорную фигурку профессора Горлова, которого так больше и не видал,
даже и на сентябрьских экзаменах, когда он сам отсутствовал.
Самым ярким пятном исполнения вышла игра Васильева. Он был"вылитый"гарнизонный офицер из кантонистов. Его фигура, тон, говор, движения, подергиванье плечами, короткое отплевыванье вбок
при курении — все это была сама жизнь. Играл он свою роль с большой охотой, и ничего лучшего никакой автор,
даже и избалованный, не мог бы желать и требовать.
На этой героической знаменитости мы, тогдашние"люди театра", могли изучать все достоинства и дефекты немецкой игры: необыкновенную старательность, выработку дикции, гримировку, уменье носить костюм и
даже создавать тип, характер, и
при этом — все-таки неприятную для нас, русских, искусственность, декламаторский тон, неспособность глубоко захватить нас: все это доказательства головного, а не эмоционального темперамента.
Если я легкомысленно пустился на этой"галере"в широкое море, то и был примерно наказан. И отец мой был вправе попенять мне за то, что он еще в 1862 году предлагал мне на выкупную ссуду поднять его хозяйство и вести его сообща. Мать моя не отговаривала меня, не желая обрезывать мне крылья, и
даже не хотела, чтобы я оставался
при ней в провинции.
Он все почти время моего редакторства состоял
при"Библиотеке""ход ил в нее ежедневно с всевозможными проектами — и статей, и разных денежных комбинаций, говорил много, горячо, как-то захлебываясь, с сильным еврейским прононсом. И всегда он был без копейки, брал авансы, правда по мелочам, и
даже одно время обшивался на счет редакции у моего портного.
Тогда, то есть в первую половину 60-х годов, он представлял из себя молодого барича благообразной наружности и внешнего изящества, с манерами и тоном благовоспитанного рантье. Он и был им, жил
при матери в собственном доме (в Почтамтской), где я у него и бывал и где впервые нашел у него молодого морского мичмана, его родственника (это был Станюкович), вряд ли
даже где числился на службе, усердно посещал театры и переделывал французские пьесы.
В College de France и
при Второй империи не только допускались всюду женщины, но дамам отводили
даже лучшие места — на эстраде, вокруг кафедры.
Хоть он в глазах демократов и
даже умеренных либералов и считался «злодеем», изменнически нарушившим свою присягу конституции как президент республики, но у него самого были (как выразился
при мне старик Литтре) «des prejuges liberaux» — «либеральные предрассудки».
Литтре,
при научно-философском свободомыслии, не был равнодушен к общественным и политическим вопросам. В нем сидел
даже немножко инсургент революции 1848 года, когда он с ружьем участвовал в схватке с войсками и муниципальной стражей.
Никаких лекций или
даже просто бесед на общие темы театрального искусства никто из них не держал. Преподавание было исключительно практическое. Но
при огромных пробелах программы — из Консерватории
даже и те, кто получал
при выходе первые награды (prix), могли выходить весьма невежественными по всему, чего не касалась драматическая литература и история театра или эстетика.
Его речи отличались своим громадным деловым содержанием и колоссальными размерами. Раз
при мне он говорил около трех часов без перерыва, а был уже в те годы"старцем"в полном смысле. Но его, также южные, стойкость и юркость делали из него неутомимейшего борца за буржуазную свободу во вкусе Июльской монархии. Убежденным республиканцем он, я думаю, никогда не был,
даже тогда, когда сделался президентом Третьей республики.
При мне к нему ходило несколько человек, больше иностранцев, мужчин и женщин, а учеником его был впоследствии сам лектор русского языка и славянских наречий — Луи Леже, которого в этой аудитории сначала я издали принимал за"брата-славянина", потому что он уже бойко болтал и по-польски и
даже по-чешски.
Вряд ли встречал я когда-либо и в какой-либо стране человека более мягкого и деликатного,
при всей определенности и, где нужно, стойкости своих принципов. Подхваченный тогдашними русскими газетными фельетонистами инцидент со спаржей, которой меня угощал Милль, и приведен был мною как раз, чтобы показать, до каких пределов он был деликатен…
даже до излишества. Хотя я и говорил об этом в печати, но еще раз приведу этот инцидент.
Толпа во всяких увеселениях по внешности культурнее, чем где-либо, но по вкусам — низменная, что особенно бросается вам в глаза и в нос во всяких"Music-halls". Атлеты, акробаты, грубое фиглярство, канкан (более циничный, чем
даже в Париже), бессмысленные песенки, плоские остроты — вот духовная пища лондонской зрительной толпы.
При такой политической свободе печатного слова — никакой сатирической жилки, ни в пьесах, ни в номерах кафешантанов. Так было еще и в 1895 году.
Эди, подзавитой, с усиками в ниточку, вертлявый и изысканно франтоватый, подпрыгивал, играя свои вальсы и польки, сортом гораздо хуже композиций своих старших братьев. Но это была одна из типичнейших фигур веселой Вены, в данный момент больше
даже, чем его брат Иоганн. Между его польками и вальсами, его подпрыгиваньем, усами в ниточку и белыми панталонами
при фраке (в летний сезон) и веселящейся Веной вообще — была коренная связь.
Но ведь и Лиза, с которой я очень быстро сдружился, о чем сейчас расскажу, никогда
при нас не говорила ему"papa"или"отец"и
даже не была с ним на"ты", а называла всегда с своей англо-французской картавостью"Александр Иваныч",
даже в его присутствии говоря о нем и в третьем лице.
Мне подают карточку"А.И.Герцен", и я поспешил в свою комнату, где
при свете камина, кажется,
даже без всякого другого освещения, мы посидели на диване с полчаса.
Сколько я помню (могу и ошибаться), они с Герценом
при посторонних не были на"ты"или, во всяком случае, не держались обыкновенного тона между мужем и женой, что было бы
даже гораздо более подходяще для них обоих как врагов всякого церковного или светского формализма.
Это по тогдашним временам
даже и в среде радикалов было в редкость; поэтому многим странно могло казаться, что
при такой"эмансипации"от всяких предрассудков они все-таки держались почему-то двойственного положения.
Многие, вероятно, и теперь помнят Аристова в качестве устроителя всевозможных спектаклей, вечеров, чтений и праздников. Я с ним участвовал в любительских спектаклях еще в начале 60-х годов и нашел его все таким же-с наружностью отставного военного,
при длинных усах и с моноклем в глазу. Никто бы не сказал, что он по происхождению и воспитанию был из духовного звания и, кажется,
даже с званием магистра богословия. Где-то он служил и в торжественных случаях надевал на шею орденский крест.
Они с мужем предложили мне у них обедать, на что я согласился только на условиях платного пансионера.
При ней состояла ее сестра, не первой молодости девушка, Анна, свежая, довольно
даже эффектная, очень простая и неглупая, с юмором.
Неточные совпадения
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь,
даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке,
при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а не человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки
при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть в каких местах, куда бы никакому автору не пришло в мысль забраться и куда позволяется забираться только одним таможенным чиновникам.
При всем том он, однако ж, не мог скрыть своей радости и пожелал всяких утешений не только ему, но
даже и деткам его, не спросив, были ли они у него или нет.
Но
при всем том трудна была его дорога; он попал под начальство уже престарелому повытчику, [Повытчик — начальник отдела («выть» — отдел).] который был образ какой-то каменной бесчувственности и непотрясаемости: вечно тот же, неприступный, никогда в жизни не явивший на лице своем усмешки, не приветствовавший ни разу никого
даже запросом о здоровье.
А я ее по усам!» Иногда
при ударе карт по столу вырывались выражения: «А! была не была, не с чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух пичура!» и
даже просто: «пичук!» — названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе.