Неточные совпадения
Сколько я помню по рассказам студентов
того времени, и
в Москве и
в Петербурге до конца 50-х годов было
то же отсутствие общего духа.
В Москве еще
в 60-е годы студенты выносили
то, что им профессор Н.И.Крылов говорил „ты“ и язвил их на экзаменах своими семинарскими прибаутками до
тех пор, пока нашелся один „восточный человек“ из армян, который крикнул ему...
Читал больше французские романы, и одно
время довольно усердно Жорж Занда, и доставлял их девицам, моим приятельницам, прибегая к такому невинному приему: входя
в гостиную, клал томик
в тулью своей треуголки и как только удалялся с барышней
в залу ходить (по тогдашней манере),
то сейчас
же и вручал запретную книжку.
Квартира при пробирной палате была обширная, с просторной залой, и
в ней я впервые участвовал
в спектаклях, которые устраивались учениками школы топографов, помещавшейся
в том же казенном доме. Как во
времена Шекспира, и женские роли у нас исполняли подростки-ученики. Мы сладили"Женитьбу"и даже второй акт из"Свадьбы Кречинского", причем я играл
в гоголевской комедии Кочкарева, а тут — Расплюева. Пьеса Сухово-Кобылина была еще внове, и я успел видеть ее
в Москве
в одну из вакационных поездок домой.
Ведь и Краевский
в свое
время далеко не представлял собою кладезя учености, а Пушкин считал его выдающейся личностью, и его знаменитый промах
в энциклопедическом лексиконе Плюшара (Доен д'Аге) не помешал ему сделать из"Отечественных записок"передовой орган 40-х годов и привлечь даровитейших и свободомыслящих людей от Герцена и Белинского до Тургенева и
того же Писемского.
Сейчас
же мне бросилось
в глаза
то, что уровень подготовки экзаменующихся был крайне невысок. А сообразно с этим — и требования экзаменаторов. У И.Е.Андреевского, помню, мне выпал билет (по тогдашнему
времени самый ходовой) «крестьянское сословие», и я буквально не говорил больше пяти минут, как он уже остановил меня с улыбкой и сказал: «Очень хорошо. Довольно-с». И поставил мне пять, чуть не с плюсом.
То же было и у финансиста; а Ивановский, прослушав меня так минут по пяти на
темы"морских конвенций"и"германского союза", поставил мне две пятерки и,
в паузу, выходя
в одно
время со мною из аудитории
в коридор, взял меня под руку и спросил...
Мы видались с Балакиревым
в мое дерптское
время каждый год. Проезжая Петербургом туда и обратно, я всегда бывал у него, кажется, раз даже останавливался
в его квартире. Жил он холостяком (им и остался до большой старости и смерти), скромно, аккуратно, без всякого артистического кутежа, все с
теми же своими маленькими привычками. Он уже имел много уроков, и этого заработка ему хватало. Виртуозным тщеславием он не страдал и не бился из-за великосветских успехов.
Он
же несколько ранее влюбился
в талант Чехова, когда
тот только что стал печатать свои рассказы
в"Новом
времени".
По тогдашнему тону он совсем не обещал
того, что из него вышло впоследствии
в"Новом
времени". Он остроумно рассказывал про Москву и тамошних писателей, любил литературу и был, как Загорецкий,"ужасный либерал". Тогда он, еще не проник к Коршу
в"Петербургские ведомости", где сделался присяжным рецензентом
в очень радикальном духе. Мне
же он приносил только стихотворные пьесы.
В"Библиотеку"она дала блестящий рассказ из
того переходного
времени, когда дворяне-рабовладельцы стали задумываться над вопросом: как
же им теперь быть, что делать и как удержать свое прежнее, уже невозвратное прошлое.
Перспектива — для меня — была самая заманчивая. Во мне опять воскрес"научник", и сближение с таким молодым сторонником научно-философской доктрины (которую я до
того специально не изучал) было совершенно
в моих нотах. Мы тут
же сговорились: если я улажу свою поездку — ехать
в одно
время и даже поселиться
в Париже
в одном месте. Так это и вышло
в конце сентября 1865 года по русскому стилю.
Другой обломок
той же романтической полосы театра, но
в более литературном репертуаре, Лаферрьер, еще поражал своей изумительной моложавостью, явившись для прощальных своих спектаклей
в роли дюмасовского"Антони", молодого героя, которую он создал за тридцать лет перед
тем. Напомню, что этот Лаферрьер играл у нас на Михайловском театре
в николаевское
время.
Обер и
в то время был уже старенький старичок,"
в прошедшем веке запоздалый", употребляя стих Пушкина. Всякий принял бы его у нас за чиновника, состарившегося на департаментской службе: небольшого роста, худощавый, бритый, с седым старомодным хохлом и такими
же"височками"и бакенбардами.
С 40-х годов он сделался самым энергичным и блестящим газетчиком и успел уже к годам империи составить себе состояние, жил
в собственных палатах
в Елисейских полях, где он меня и принимал очень рано утром. К
тому времени он женился во второй раз, уже старым человеком, на молоденькой девушке, которая ему, конечно, изменила, из чего вышел процесс. Над ним мелкая сатирическая пресса и тогда
же острила, называя его не иначе, как Эмиль великий.
Этим способом он составил себе хорошее состояние, и
в Париже Сарду, сам великий практик, одно
время бредил этим ловким и предприимчивым ирландцем французского происхождения. По-английски его фамилию произносили"Дайон-Буссико", но он был просто"Дайон", родился
же он
в Ирландии, и французское у него было только имя. Через него и еще через несколько лиц,
в том числе директора театра Gaiety и двух-трех журналистов, я достаточно ознакомился с английской драматургией и театральным делом.
Та же публика наполняла по ночам
тот квартал, где парила и тогда самая бесконтрольная проституция, сортом еще пониже, чем
те кокотки, которые
в открытых буфетах Music-hall и
в антракты, и во
время спектакля занимались своим промыслом.
Покойный
В.О.Ковалевский (мой давнишний знакомый еще из
того времени, когда он был юным правоведиком) рассказывал мне позднее, уже
в начале 70-х годов, как он раз по приезде
в Лондон сейчас
же отправился к Дарвину,
в семействе которого был принят всегда как приятель. И первое, что ему сказал Дарвин, поздоровавшись с ним, — было...
Попадал я
в самый бойкий момент сезона, во
время скачек, и увидал сейчас
же весь Париж бульваров и театров, вплоть до кокоток, лица которых примелькались вам и
в парижских кафе. Еле нашел я мансарду,
в скромном отельчике «Deutsher Hof» (и теперь еще существующем, но с другой вывеской) и отправился сейчас
же к зданию «Conversation», к
той Promenade, с описания которой начинается тургеневский «Дым».
Нашел я (уж не помню,
в Берне или
в Базеле, через год) и моего петербургского знакомого Чуйко, с которым мы долго жили
в одно и
то же время в Париже.
Мне представлялся очень удачный случай побывать еще раз
в Праге —
в первый раз я был там также, и я, перед возвращением
в Париж, поехал на эти празднества и писал о них
в те газеты, куда продолжал корреспондировать. Туда
же отправлялся и П.И.Вейнберг. Я его не видал с Петербурга, с 1865 года. Он уже успел
тем временем опять"всплыть"и получить место профессора русской литературы
в Варшавском университете.
Из тогдашних русских немного моложе его был один, у кого я находил всего больше если не физического сходства с ним,
то близости всего душевного склада, манеры говорить и держать себя
в обществе: это было у К.Д.Кавелина, также москвича почти
той же эпохи, впоследствии близкого приятеля эмигранта Герцена. Особенно это сказывалось
в речи,
в переливах голоса,
в живости манер и
в этом чисто московском говоре, какой был у людей
того времени. Они легко могли сойти за родных даже и по наружности.
К этой
же"мастерской"принадлежал, больше теоретически, и курьезный нигилист
той эпохи, послуживший мне моделью лица, носящий у меня
в романе фамилию Ломова. Он одно
время приходил ко мне писать под диктовку и отличался крайней первобытностью своих потребностей и расходов.
Неточные совпадения
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти
в одно и
то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
Случись
же так, что, как нарочно,
в то время, когда господа чиновники и без
того находились
в затруднительном положении, пришли к губернатору разом две бумаги.
Что думал он
в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и
то же», — Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек
в то время, когда барин ему дает наставление.
А вот пройди
в это
время мимо его какой-нибудь его
же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он
в ту же минуту толкнет под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!» И потом, как ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: «Чичиков!
Одна из них нарочно прошла мимо его, чтобы дать ему это заметить, и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом, который порхал вокруг плеч ее, распорядилась так, что он махнул концом своим ее по самому лицу;
в то же самое
время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе с запахом фиалок довольно колкое и язвительное замечание.