Корш же дал ход (но уже позднее) и другому забавнику и памфлетисту
в стихах и прозе, которым не пренебрегали и"Отечественные записки", даже к 70-м годам. Попал он и ко мне, когда я начал издавать"Библиотеку", и, разумеется, в качестве очень либерального юмориста.
Я стал даже мечтать о комедии, которая бы через сорок с лишком лет была создана на такую же почти идею. Помню, что в Париже (вскоре после моего приезда) я набросал даже несколько монологов…
в стихах, чего никогда не позволял себе. И я стал изучать заново две роли — Чацкого (хотя еще в 1863 году играл ее) и Хлестакова. Этого мало — я составлял коллекцию костюмов для Чацкого по картинкам мод 20-х годов и очень сожалею, что она у меня затерялась.
Когда-то"Искра", на первых моих шагах, сильно прохаживалась насчет меня — и
в стихах и в прозе. В ней появилась первая по счету карикатура, когда мне на первом представлении"Однодворца"подали в директорскую ложу лавровый венок, что было, конечно, преждевременно. И позднее, во время моего редакторства, Минаев и другие остроумцы"Искры"делали меня мишенью своих довольно-таки злобных эпиграмм.
Неточные совпадения
От него чего я только не наслушался! Он видал маленького капрала целыми годами, служил
в Италии еще при консульстве, любил итальянский язык, читал довольно много и всегда делился прочитанным, писал
стихи и играл на флейточке. Знал порядочно и по-латыни и не без гордости показывал свою диссертацию на звание русского «штаб-лекаря» о холере: «De cholera morbus».
Тогда она сделалась литературной дамой и переводила русские
стихи по-английски; но губернаторшей никаких у себя вечеров с литературными чтениями и даже с музыкой
в те годы не устраивала.
Но чего-нибудь литературного, лекций или сборищ
в домах с чтением
стихов или прозы, я положительно не припомню.
С"рутенистами"Уваров держался как бывший бурш, ходил на их вечеринки, со всеми, даже с юными"фуксами", был на"ты"и смотрел на их жизнь с особой точки зрения, так сказать, символической. Он находил такую жизнь"лихой"и, участвуя
в их литературных сходках, читал там свои
стихи и очерки, написанные чрезвычайно странным, смешанным языком, который
в него глубоко въелся.
В ту"историческую"зиму едва ли не
в одном движении по воскресным школам сказался пульс либерального Петербурга… да и оно должно было
стихнуть после разных полицейских репрессий.
Ко мне никто оттуда не обращался. Но у"Искры"остался против меня зуб, что и сказалось позднее
в нападках на меня, особенно
в сатирических
стихах Д.Минаева. Личных столкновений с Курочкиным я не имел и не был с ним знаком до возвращения моего из-за границы, уже
в 1871 году. Тогда"Искра"уже еле дотягивала свои дни. Раньше из Парижа я сделался ее сотрудником под псевдонимом"Экс-король Вейдавут".
Я мог бы попасть и на тот литературный вечер, где Мей должен был произнести одно стихотворение наизусть.
В нем стоял
стих вроде такого...
Я его помнил еще с студенческих кружков, несколькими годами раньше. Тогда его товарищи носили его на руках за его
стихи,
в особенности за те, где нищая кому-то"грешным телом подала".
По университетскому учению он был"естественник", но потом, сделавшись драматургом и критиком, отличался большой начитанностью, выучился по-английски, знал хорошо Шекспира, щеголял обширной памятью, особенно на
стихи, вообще выдавался своей литературностью, но и тогда уже было
в нем что-то неуравновешенное, угловатое, какая-то смесь идеализма с разными охранительными вожделениями.
Обер и
в то время был уже старенький старичок,"
в прошедшем веке запоздалый", употребляя
стих Пушкина. Всякий принял бы его у нас за чиновника, состарившегося на департаментской службе: небольшого роста, худощавый, бритый, с седым старомодным хохлом и такими же"височками"и бакенбардами.
Занимались исключительно дикцией. И до сих пор это — главная забота французских профессоров и всего французского сценического дела.
В дикции,
в уменье произносить
стихи и прозу,
в том, что немцы называют «Vortrag», a русские неправильно «читкой» — альфа и омега французского искусства.
А когда на него не находил"
стих", он казался веселым, вежливым малым, умел обходиться с белой, старой и доброй лошадью по прозвищу Кокотка, которая и возила нас
в небольшом шарабане.
Буренин помещал когда-то
в"Библиотеке для чтения"свои
стихи, а с Сувориным я провел несколько дней
в Берлине летом, перед моим отъездом
в Киссинген.
Оба эти фельетониста считались тогда очень радикальными и сотрудничали, кроме газеты Корша, Суворин — у Стасюлевича, а Буренин —
в «Отечественных записках», которые печатали его сатирические вещи, направленные и на победителей Франции — пруссаков (одна сатира начиналась, помню,
стихами «Как на выси валерьенской» — Mont Valerien), и на вождя русского консерватизма — Каткова, и на педагогов школы его сотоварища Леонтьева.
— Знаете, за что он под суд попал? У него,
в стихах, богоматерь, беседуя с дьяволом, упрекает его: «Зачем ты предал меня слабому Адаму, когда я была Евой, — зачем? Ведь, с тобой живя, я бы землю ангелами заселила!» Каково?
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Одессу звучными
стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет
стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его
стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино //
В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) // Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и
стихов, // И споров, и веселых снов!