Неточные совпадения
Вопрос о том, насколько была тесна
связь жизни
с писательским делом, — для меня первенствующий. Была ли эта жизнь захвачена своевременно нашей беллетристикой и театром?
В чем сказывались, на мой взгляд, те «опоздания», какие выходили между жизнью и писательским делом? И
в чем можно видеть истинные заслуги русской интеллигенции, вместе
с ее часто трагической судьбой и слабостями, недочетами, малодушием, изменами своему призванию?
Да и старший мой дядя — его брат, живший всегда при родителях, хоть и опустился впоследствии
в провинциальной жизни, но для меня был источником неистощимых рассказов о Московском университетском пансионе, где он кончил курс, о писателях и профессорах того времени, об актерах казенных театров, о всем, что он прочел. Он был юморист и хороший актер-любитель, и
в нем никогда не замирала
связь со всем, что
в тогдашнем обществе, начиная
с 20-х годов, было самого развитого, даровитого и культурного.
С Малым театром я не разрываю
связи с той самой поры, но здесь я остановлюсь на артистах и артистках, из которых иные уже не участвуют
в моих дальнейших воспоминаниях,
с тех пор как я сделался драматическим писателем.
Гнет родительской власти не помешал им быть проникнутыми теплой сердечностью и
в родственных
связях, и ко всем, кто сближался
с ними.
И сестра и я сохраняли интимную
связь с нашими кормилицами и знали своих молочных братьев и сестер. И прямо от деревенских, и через дворовых мы узнавали множество вещей про деревенскую жизнь, помнили
в лицо мужиков из дальних деревень, их прозвища, их родство
с дворовыми.
Все это также послужило писателю. Он не сделался тенденциозным народником, но сохранил до старости неизменную
связь с народом и убежден
в том, что его быт, душа, общежительные формы достойны художнического изображения.
Волга и нижегородская историческая старина, сохранившаяся
в тамошнем кремле, заложили
в душу будущего писателя чувство
связи с родиной, ее живописными сторонами, ее тихой и истовой величавостью. Это сделалось само собою, без всяких особых «развиваний». Ни домашние, ни
в гимназии учителя, ни гувернеры никогда не водили нас по древним урочищам Нижнего, его церквам и башням
с целью разъяснять нам, укреплять патриотическое или художественное чувство к родной стороне. Это сложилось само собою.
Да и вообще,
в казанском светском, то есть дворянско-помещичьем, монде
связь с университетом чувствовалась весьма мало.
Русское общество
в тогдашнем Дерпте, все знакомства, какие имел я
в течение пяти лет, и их влияние на мое развитие. Наши светские знакомства, театральное любительство, характер светскости, отношение к нам, студентам, русских семейств и все развивавшаяся
связь с тем, что происходило внутри страны,
в наших столицах.
В связи со всем этим во мне шла и внутренняя работа, та борьба,
в которой писательство окончательно победило, под прямым влиянием обновления нашей литературы, журналов, театра, прессы. Жизнь все сильнее тянула к работе бытописателя. Опыты были проделаны
в Дерпте
в те последние два года, когда я еще продолжал слушать лекции по медицинскому факультету. Найдена была и та форма,
в какой сложилось первое произведение,
с которым я дерзнул выступить уже как настоящий драматург, еще нося голубой воротник.
Если бы за все пять лет забыть о том, что там, к востоку, есть обширная родиной что
в ее центрах и даже
в провинции началась работа общественного роста, что оживились литература и пресса, что множество новых идей, упований, протестов подталкивало поступательное движение России
в ожидании великих реформ, забыть и не знать ничего, кроме своих немецких книг, лекций, кабинетов, клиник, то вы не услыхали бы
с кафедры ни единого звука, говорившего о
связи «Ливонских Афин»
с общим отечеством Обособленность, исключительное тяготение к тому, что делается на немецком Западе и
в Прибалтийском крае, вот какая нота слышалась всегда и везде.
В прямой
связи с тем, что исходило от русских и шло из России, находились и мои поездки на вакации, сначала на все летние, а раза два-три и на зимние.
Я попал
в Александрийский театр на бенефис А.И.Шуберт, уже и тогда почти сорокалетней ingenue, поражавшей своей моложавостью. Давали комедию"Капризница"
с главной ролью для бенефициантки. Но не она заставила меня мечтать о моей героине, а тогдашняя актриса на первое амплуа
в драме и комедии, Владимирова. Ее эффектная красота, тон, туалеты
в роли Далилы
в переводной драме Октава Фёлье взволновали приезжего студента. И между этим спектаклем и замыслом первой моей пьесы — несомненная
связь.
Обед, данный ему петербургскими литераторами незадолго до его смерти, было, кажется, первое чествование
в таком роде. На нем впервые сказалась живая
связь писательского творчества
с творчеством сценического художника.
Это поддерживало
связь его
с обществом, со всем тем Петербургом, который сочувствовал молодежи даже и
в ее увлечениях и протестах. Возмездие, постигшее студентов, было слишком сильно, даже и за то, что произошло перед университетом, когда действовали войска. Надо еще удивляться тому, что лекции
в Думе могли состояться так скоро.
Щепкин по своему культурному складу принадлежал к той эпохе
в художественно-литературной жизни Москвы, когда
связь актера
с интеллигенцией — какая была у него — являлась редким фактом.
В память моих успехов
в Дерпте, когда я был"первым сюжетом"и режиссером наших студенческих спектаклей (играл Расплюева, Бородкина, городничего, Фамусова), я мог бы претендовать и
в Пассаже на более крупные роли. Но я уже не имел достаточно времени и молодого задора, чтобы уходить
с головой
в театральное любительство.
В этом воздухе интереса к сцене мне все-таки дышалось легко и приятно. Это только удваивало мою
связь с театром.
О своей
связи с молодым Урусовым и дальнейших наших приятельских отношениях (когда он сделался адвокатской знаменитостью) я уже говорил и
в тех воспоминаниях, которые дал
в сборнике, посвященном ему, и
в других местах.
У меня
с детства была некоторая
связь и
с фамилией Урусовых. Его родной дядя, князь М.А.Урусов, был долго у нас
в Нижнем губернатором.
С его сыновьями я танцевал мальчиком на детских балах, а потом, студентом, и
с их матерью.
Меня до сих пор удивляет тот тон откровенности, Скакой Иван Сергеевич мне, незнакомому человеку, чуть не на двадцать лет моложе его, стал говорить, как он должен будет отказаться от писательства главным образом потому, что не «свил своего собственного гнезда», а должен был «примоститься к чужому», намекая на свою
связь с семейством Виардо. А живя постоянно за границей, ой по свойству своего дарования не
в состоянии будет ничего «сочинять из себя самого».
Но
в моей интимной жизни произошло нечто довольно крупное. Та юношеская влюбленность, которая должна была завершиться браком, не привела к нему. Летом 1864 года мы
с той, очень еще молодой девушкой, возвратили друг другу свободу. И моя эмоциональная жизнь стала беднее. Одиночество скрашивалось кое-какими встречами
с женщинами, которые могли бы заинтересовать меня и сильнее, но ни к какой серьезной
связи эти встречи не повели.
Здесь же первенствующий интерес получат общие итоги и оценки моих пережитков, а выдающиеся иностранцы будут появляться лишь попутно,
в прямой
связи с теми новыми сферами жизни, идей и всяких духовных приобретений, через которые я проходил за целых пять лет житья на западе.
Определенного, хотя бы и маленького, заработка я себе не обеспечил никакой постоянной работой
в журналах и газетах. Редакторство"Библиотеки"поставило меня
в двойственный свет
в тогдашних более радикальных кружках, и мне трудно было рассчитывать на помещение статей или даже беллетристики
в радикальных органах. Да вдобавок тогда на журналы пошло гонение; а
с газетным миром у меня не было еще тогда никаких личных
связей.
Так я обставил свой заработок
в ожидании того, что буду писать как беллетрист и автор более крупных журнальных статей. Но прямых
связей с тогдашними петербургскими толстыми журналами у меня еще не было.
Если он и поддерживал тогда какие-нибудь тайные сношения
с республиканцами, то роли уже не играл и
в подпольных конспирациях.
С Англией у него тоже не было никаких
связей. Как истый француз он отличался равнодушием ко всему, что не французское. И я не знаю, выучился ли он порядочно по-английски за свое достаточно долгое житье
в Лондоне — более пятнадцати лет.
И все-таки за границей Тургенев и при семье Виардо, и
с приятельскими
связями с немецкими писателями и художниками — жил одиноко. И около него не было и одной десятой той русской атмосферы, какая образовалась около него же
в Париже к половине 70-х годов. Это достаточно теперь известно по переписке и воспоминаниям того периода, вплоть-до его смерти
в августе 1883 года.
Эди, подзавитой,
с усиками
в ниточку, вертлявый и изысканно франтоватый, подпрыгивал, играя свои вальсы и польки, сортом гораздо хуже композиций своих старших братьев. Но это была одна из типичнейших фигур веселой Вены,
в данный момент больше даже, чем его брат Иоганн. Между его польками и вальсами, его подпрыгиваньем, усами
в ниточку и белыми панталонами при фраке (
в летний сезон) и веселящейся Веной вообще — была коренная
связь.
Литературные сферы Вены специально не привлекали меня после Парижа. И
с газетным миром я познакомился уже позднее,
в зиму 1869 года, через двоих видных сотрудников"Tagblatt'a"и"Neue Freie Presses". А
в первый мой сезон (
с октября 1868 года по апрель 1869) я не искал особенно писательских
связей.
На тогдашней выставке
в Елисейских полях Дюма пригласил меня на завтрак
в летний ресторан"Le Doyen", долго ходил со мною по залам и мастерски характеризовал мне и главные течения, и отдельные новые таланты.
С нами ходил и его приятель — кажется, из литераторов, близко стоявших к театру. И тут опять Дюма выказал себя на мою тогдашнюю оценку русского слишком откровенным и самодовольным насчет своих прежних любовных
связей.
А
в Герцене я видел вовсе не представителя поколения"отцов", а старшего собрата,
с такой живостью и прямотой всех проявлений его ума, души, юмора, какая является только
в беседе
с близким единомышленником, хотя у меня
с ним до того и не было никакой особенной
связи.
Если
в наших тогдашних разговорах он очень мало касался известных русских писателей, то и об эмиграции он не распространялся. Он уже имел случай
в печати охарактеризовать ее отрицательные качества;
с тех пор он, по крайней мере
в Париже, не поддерживал деятельных революционных
связей, но следил за всем, что происходило освободительного среди молодежи.
Правда, я мало бывал
в парижских семейных домах, но знавал и артисток и тех девиц,
с которыми ходил на курсы декламации. А
в Латинском квартале,
в театрах, на балах,
в студенческих кафе и ресторанах бывал окружен молодыми женщинами, очень доступными, часто хорошенькими и, главное, забавными. Но я боялся, как огня, того, что французы зовут"collage", легкой
связи, и ушел от нее
в целых четыре парижских сезона оттого, вероятно, что все эти легкие девицы ничего не говорили моей душе.
В России у меня ведь тоже не было ни одной
связи. Студентом,
в Казани и Дерпте, я годами жил без привязанности, а более мечтательная, чем реальная любовь к девушке, на которой я хотел жениться, кончилась ничем. Единственная моя дружба
с моей кузиной пострадала от романа"Жертва вечерняя", а родная сестра моя писала мне редко и совсем не входила
в мою жизнь.
Роман хотелось писать, но было рискованно приниматься за большую вещь. Останавливал вопрос — где его печатать. Для журналов это было тяжелое время, да у меня и не было
связей в Петербурге, прежде всего
с редакцией"Отечественных записок", перешедших от Краевского к Некрасову и Салтыкову. Ни того, ни другого я лично тогда еще не знал.
Прежние мои родственные и дружеские
связи свелись к моим давнишним отношениям к семейству Дондуковых. Та девушка, которую я готовил себе
в невесты, давно уже была замужем за графом Гейденом,
с которым я прожил две зимы
в одной квартире,
в 1861–1862 и 1862–1863 годах. Ее брат тоже был уже отец семейства. Их мать, полюбившая меня, как сына, жила
в доме дочери, и эти два дома были единственными, где я бывал запросто. Кузина моя Сонечка Баратынская уже лежала на одном из петербургских кладбищ.
Другой покойник
в гораздо большей степени мог бы считаться если не изгнанником, то"русским иностранцем", так как он
с молодых лет покинул отечество (куда наезжал не больше двух-трех раз), поселился
в Париже, пустил там глубокие корни, там издавал философский журнал, там вел свои научные и писательские работы; там завязал обширные
связи во всех сферах парижского общества, сделался видным деятелем
в масонстве и умер
в звании профессора College de France, где занимал кафедру истории наук.