Неточные совпадения
Я высидел уже тогда четыре года на гимназической «парте», я прочел к тому
времени немало книг, заглядывал даже
в «Космос» Гумбольдта, знал
в подлиннике драмы Шиллера; наши поэты и прозаики, иностранные романисты и рассказчики привлекали меня давно. Я был накануне
первого своего литературного опыта, представленного по классу русской словесности.
Наша гимназия была вроде той, какая описана у меня
в первых двух книгах «
В путь-дорогу». Но когда я писал этот роман, я еще близко стоял ко
времени моей юности. Краски наложены, быть может, гуще, чем бы я это сделал теперь.
В общем верно, но полной объективности еще нет.
Всегда они говорили о них
в добродушном тоне, рассказывая нам про свои
первые сценические впечатления, про те
времена, когда главная актриса (при мне уже старуха) Пиунова (бабушка впоследствии известной актрисы) играла все трагические роли
в белом канифасовом платье и
в красном шерстяном платке,
в виде мантии.
В свое
время он считался «второй силой», как нынче и официально выражаются, а стоил многих теперешних «
первых сюжетов» и даже превосходил их.
Она была
первое время скорее застенчива
в большом обществе, но без всяких странностей специфического «монастырского» оттенка.
Он дебютировал и
в Москве и оставался там некоторое
время на
первом драматическом амплуа.
В это
время он ушел
в предшественников Шекспира,
в изучение этюдов Тэна о староанглийском театре. И я стал упрашивать его разработать эту тему, остановившись на самом крупном из предтеч Шекспира — Кристофере Марло. Язык автора мы и очищали целую почти зиму от чересчур нерусских особенностей. Эту статью я повез
в Петербург уже как автор
первой моей комедии и был особенно рад, что мне удалось поместить ее
в"Русском слове".
Его жена, графиня Софья Михайловна, была для всего нашего кружка гораздо привлекательнее графа. Но
первое время она казалась чопорной и даже странной, с особым тоном, жестами и говором немного на иностранный лад. Но она была —
в ее поколении — одна из самых милых женщин, каких я встречал среди наших барынь света и придворных сфер; а ее мать вышла из семьи герцогов Биронов, и воспитывали ее вместе с ее сестрой Веневитиновой чрезвычайно строго.
Через год после продажи перевода"Химии"Лемана я задумал обширное руководство по животно-физиологической химии —
в трех частях, и
первую часть вполне обработал и хотел найти издателя
в Москве. Поручил я
первые"ходы"3-чу, который отнес рукопись к знаменитому доктору Кетчеру, экс-другу Герцена и переводчику Шекспира. Он
в то
время заведовал только что народившимся книгоиздательством фирмы"Солдатенков и Щепкин".
После"Званых блинов"я набросал только несколько картинок из жизни казанских студентов (которые вошли впоследствии
в казанскую треть романа"
В путь-дорогу") и даже читал их у Дондуковых
в первый их приезд
в присутствии профессора Розберга, который был очень огорчен низменным уровнем нравов моих бывших казанских товарищей и вспоминал свое
время в Москве, когда все они более или менее настраивали себя на идеи, чувства, вкусы и замашки идеалистов.
Московские традиции и преданность Островскому представлял собою и Горбунов, которого я стал вне сцены видать у начальника репертуара Федорова, где он считался как бы своим человеком. Как рассказчик — и с подмостков и
в домах — он был уже
первый увеселитель Петербурга. По обычаю того
времени, свои народные рассказы он исполнял всегда
в русской одежде и непременно
в красной рубахе.
Он кормил и поил пишущую братию, особенно
в первые два года. Журнал (к зиме 1860–1861 года) взял уже
в свои руки Благосветлов. Прежняя редакция распалась, А.Григорьев ушел к братьям Достоевским
в журнал"
Время".
Первая моя экскурсия
в деревню летом 1861 года длилась всего около двух месяцев; но для будущего бытописателя-беллетриста она не прошла даром. Все это
время я каждый день должен был предаваться наблюдениям и природы, и хозяйственных порядков, и крестьянского"мира", и народного быта вообще, и приказчиков, и соседей, и местных властей вроде тех, кто вводил меня во владение.
В память моих успехов
в Дерпте, когда я был"
первым сюжетом"и режиссером наших студенческих спектаклей (играл Расплюева, Бородкина, городничего, Фамусова), я мог бы претендовать и
в Пассаже на более крупные роли. Но я уже не имел достаточно
времени и молодого задора, чтобы уходить с головой
в театральное любительство.
В этом воздухе интереса к сцене мне все-таки дышалось легко и приятно. Это только удваивало мою связь с театром.
Кроме денежных средств, важно было и то, с какими силами собрался я поднимать старый журнал, который и под редакцией таких известных писателей, как Дружинин и Писемский, не привлекал к себе большой публики. Дружинин был известный критик, а Писемский — крупный беллетрист. За
время их редакторства
в журнале были напечатаны, кроме их статей, повестей и рассказов, и такие вещи, как «Три смерти» Толстого, «
Первая любовь» Тургенева, сцены Щедрина и «Горькая судьбина» Писемского.
Цензура только что преобразовывалась, и
в мое редакторство народилось уже Главное управление по делам печати.
Первым заведующим назначен был чиновник из Третьего отделения Турунов; но я помню, что он некоторое
время носил вицмундир народного просвещения, а не внутренних дел.
В это
время Урусов из студента и сотрудника"Библиотеки"превратился
в знаменитость адвокатуры. Таким он со мною и встретился
в Петербурге
в первую же мою там зиму.
Бывший впоследствии ответственным редактором"Нового
времени", Федоров (которого все звали"Эм-пе-фё") перешел
в"Библиотеку"с самой своей
первой статейки о французском театре и продолжал давать некоторое
время отчеты и при мне.
Щапов сохранял тон и внешность человека, прикосновенного к духовному сословию; дух тогдашних политических и общественных протестов захватил его всецело.
В его лице по тому
времени явился один из самых
первых просвещенных врагов бесправия и гнета. Если он увлекался
в своих оценках значения раскола и некоторых черт древнеземского уклада, то самые эти увлечения были симпатичны и
в то
время совсем не банальны.
Сарсе прямо с учительской кафедры, да еще
в провинции, попал
в парижские рецензенты, и
первое время ему стоило огромных усилий написать самую банальную фразу об игре такого-то актера или актрисы. Но он полюбилтеатр и сроднился с ним как никто из его парижских сверстников.
Мне по обязанности корреспондента следовало бывать всюду. И выставка
в первые два месяца отнимала много
времени. На одну езду взад и вперед тратилось его немало.
Не знаю, как теперь, но тогда, то есть сорок один год назад, встречать по дороге крестьян (и старых, и молодых, и мужчин, и женщин) было очень приятно. Всегда они
первые вам кланялись и не просто кивали головой, а с приветствием, глядя по
времени дня. Случалось нам возвращаться домой, когда совсем ночь. Вам попадается группа крестьян, и только что они вас завидят
в темноте, они, не зная, кто вы именно, крикнут вам...
После того как он сделал из газеты"Presse"самый бойкий орган (еще
в то
время, как его сотрудницей была его
первая жена Дельфина), он
в последние годы империи создал газету"Liberte"и
в ней каждый день выступал с короткой передовой статьей, где была непременно какая-нибудь новая или якобы новая идея.
Льюис жил
в пригороде Лондона,
в комфортабельном коттедже, где они с Джордж Элиот принимали каждую неделю
в дообеденные часы. Вся тогдашняя свободомыслящая интеллигенция ездила к автору"Адама Бида"и"Мидльмарча", не смущаясь тем, что она не была подлинной мистрисс Льюис. При отце жил и его уже очень взрослый сын от
первого брака — и всегда был тут во
время этих приемов.
Покойный
В.О.Ковалевский (мой давнишний знакомый еще из того
времени, когда он был юным правоведиком) рассказывал мне позднее, уже
в начале 70-х годов, как он раз по приезде
в Лондон сейчас же отправился к Дарвину,
в семействе которого был принят всегда как приятель. И
первое, что ему сказал Дарвин, поздоровавшись с ним, — было...
Я присутствовал на всех заседаниях конгресса и посылал
в"Голос"большие корреспонденции. Думается мне, что
в нашей тогдашней подцензурной печати это были
первые по
времени появления отчеты о таком съезде, где
в первый раз буржуазная Европа услыхала голос сознательного пролетариата, сплотившегося
в союз с грозной задачей вступить
в открытую борьбу с торжествующим пока капиталистическим строем культурного общества.
Мне представлялся очень удачный случай побывать еще раз
в Праге —
в первый раз я был там также, и я, перед возвращением
в Париж, поехал на эти празднества и писал о них
в те газеты, куда продолжал корреспондировать. Туда же отправлялся и П.И.Вейнберг. Я его не видал с Петербурга, с 1865 года. Он уже успел тем
временем опять"всплыть"и получить место профессора русской литературы
в Варшавском университете.
Он приблизил к себе Жохова — того, что был убит на дуэли Евгением Утиным, — как передовика по земским и вообще внутренним вопросам, и я одно
время думал, что этот Жохов писал у Корша и критические фельетоны. И от Корша я тогда
в первый раз узнал, что критик его газеты — Буренин, тот самый Буренин, который начинал у меня
в"Библиотеке"юмористическими стишками.
Он же свел меня с кружком русских молодых людей, которые состояли при И.А.Гончарове, жившем
в Берлине как раз
в это
время, перед отправлением на какие-то воды. Ближайшими приятелями Бакста был сын Пирогова от
первой жены и брат его второй жены.
Тут я его
в первый раз видел живым и должен сказать, что внешность этого секретаря Гамбетты была самая неподходящая к посту, какой он занимал: какой-то завсегдатай студенческой таверны, с кривым носом и подозрительной краснотой кожи и полуоблезлым черепом,
в фланелевой рубашке и пиджаке настоящего"богемы". Не знаю уже, почему выбор"диктатора"упал именно на этого экс-нигилиста Латинской страны. Оценить его выдающиеся умственные и административные способности у меня не было
времени, да и особенной охоты.
Долго жизнь не давала мне достаточно досугов, но
в начале 80-х годов, по поводу приезда
в Петербург
первой драматической труппы и моего близкого знакомства с молодым польско-русским писателем графом Р-ским, я стал снова заниматься польским языком, брал даже уроки декламации у режиссера труппы и с тех пор уже не переставал читать польских писателей;
в разное
время брал себе чтецов, когда мне, после потери одного глаза, запрещали читать по вечерам.
И вот
в"Отечественных записках", вскоре после моего возвращения
в Петербург, появилась моя статья о варшавской драматической труппе —
первая по
времени появления, написанная русским
в таком сочувственном тоне, да еще
в большом и тогда самом распространенном журнале.
Когда-то"Искра", на
первых моих шагах, сильно прохаживалась насчет меня — и
в стихах и
в прозе.
В ней появилась
первая по счету карикатура, когда мне на
первом представлении"Однодворца"подали
в директорскую ложу лавровый венок, что было, конечно, преждевременно. И позднее, во
время моего редакторства, Минаев и другие остроумцы"Искры"делали меня мишенью своих довольно-таки злобных эпиграмм.
В Женеве он поддерживал себя материально, давая уроки и по общим русским предметам, и по фортепианной игре. Когда я (во
время франко-прусской войны) заехал
в Женеву повидаться с Лизой Герцен, я нашел его ее учителем. Но еще раньше я возобновил наше знакомство на конгрессах"Мира и свободы", всего больше на
первом по счету из тех, на какие я попадал, —
в Берне.
Лондон
в истории русской эмиграции сыграл, как известно, исключительную роль. Там был водружен
первый по
времени «вольный станок», там раздавался могучий голос Герцена; туда
в течение нескольких лет совершалось и тайное и явное паломничество русских — не одних врагов царизма, а и простых обывателей: чиновников, литераторов, помещиков, военных, более образованных купцов.
Он сравнительно скоро добился такой известности и такого значительного заработка как писатель на английском языке, что ему не было никакой выгоды перебираться куда-нибудь на материк —
в Италию или Швейцарию, где тем
временем самый
первый номер русской эмиграции успел отправиться к праотцам: Михаил Бакунин умер там
в конце русского июня 1876 года.