Неточные совпадения
И все это шло как-то само собой
в доме, где я рос
один, без особенного вмешательства родных и даже гувернеров. Факт тот, что если физическая сторона организма мало развивалась — но далеко не у всех моих товарищей, то голова работала.
В сущности, целый день она была
в работе. До двух с половиной часов — гимназия, потом частные учителя, потом готовиться к завтрашнему дню, а вечером — чтение, рисование или музыка, кроме послеобеденных уроков.
Вотчинные права барина выступали и передо мною во всей их суровости. И
в нашем
доме на протяжении десяти лет, от раннего детства до выхода из гимназии, происходили случаи помещичьей карательной расправы. Троим дворовым «забрили лбы»,
один ходил с полгода
в арестантской форме; помню и экзекуцию псаря на конюшне. Все эти наказания были, с господской точки зрения, «за дело»; но бесправие наказуемых и бесконтрольность карающей власти вставали перед нами достаточно ясно и заставляли нас тайно страдать.
Но газеты занимались тогда театром совсем не так, как теперь. У нас
в доме, правда, получали «Московские ведомости»; но читал их дед; а нам
в руки газеты почти что не попадали. Только
один дядя, Павел Петрович, много сообщал о столичных актерах, говаривал мне и о Садовском еще до нашей поездки
в Москву. Он его видел раньше
в роли офицера Анучкина
в «Женитьбе». Тогда этот офицер назывался еще «Ходилкин».
И староцерковное и гражданское зодчество привлекало:
одна из кремлевских церквей, с царской вышкой
в виде узкого балкончика, соборная колокольня, «Строгановская» церковь на Нижнебазарской улице, единственный каменный
дом конца XVII столетия на Почайне, где останавливался Петр Великий, все башни и самые стены кремля, его великолепное положение на холмах, как ни у
одной старой крепости
в Европе.
Жили
в Казани и шумно и привольно, но по части высшей „интеллигенции“ было скудно. Даже
в Нижнем нашлось несколько писателей за мои гимназические годы; а
в тогдашнем казанском обществе я не помню ни
одного интересного мужчины с литературным именем или с репутацией особенного ума, начитанности. Профессора
в тамошнем свете появлялись очень редко, и едва ли не
одного только И.К.Бабста встречал я
в светских
домах до перехода его
в Москву.
Музицировали
в казанском свете больше, чем
в Нижнем; но все-таки там не нашлось ни
одного такого музыкального
дома, как
дом Улыбышева.
В мои нижегородские поездки казанским студентом —
одна зимой и две летом — я
дома пользовался уже полной свободой без возвратов к прежнему строгому надзору, но не злоупотреблял ею.
Квартира при пробирной палате была обширная, с просторной залой, и
в ней я впервые участвовал
в спектаклях, которые устраивались учениками школы топографов, помещавшейся
в том же казенном
доме. Как во времена Шекспира, и женские роли у нас исполняли подростки-ученики. Мы сладили"Женитьбу"и даже второй акт из"Свадьбы Кречинского", причем я играл
в гоголевской комедии Кочкарева, а тут — Расплюева. Пьеса Сухово-Кобылина была еще внове, и я успел видеть ее
в Москве
в одну из вакационных поездок домой.
У Кетчера я бывал не раз
в его домике-особняке с садом,
в одной из Мещанских, за Сухаревой башней. Этот
дом ему подарили на какую-то годовщину его друзья, главным образом, конечно, Кузьма Терентьевич Солдатенков, которого мне
в те годы еще не удалось видеть.
Это был
один из членов обширной семьи местных купцов. Отец его — кажется, еще державшийся старообрядчества — был
в делах с известным когда-то книгопродавцем и издателем Ольхиным как бумажный фабрикант, а к Ольхину, если не ошибаюсь, перешли дела Смирдина и собственность"Библиотеки для чтения", основанной когда-то
домом Смирдина, под редакцией Сенковского — "барона Брамбеуса".
Я явился к нему, предупрежденный, как сейчас сказал, о его желании иметь меня
в числе своих сотрудников. Жил он и принимал как редактор
в одном из переулков Стремянной, чуть ли не
в том же
доме, где и Дружинин, к которому я являлся еще студентом. Помню, что квартира П. И. была
в верхнем этаже.
Дом этот по внешнему виду совсем не изменился за целых с лишком сорок лет, и я его видел
в один из последних моих приездов,
в октябре 1906 года, таким же; только лавки и магазины нижнего жилья стали пофрантоватее.
Они висели у него и
в Москве, когда он жил
в одном из своих
домов, где я у него бывал.
Водил он близкое приятельство с графом
В.Соллогубом, которого я застал
в Петербурге
одного в меблированной квартире
в доме Воронина,
в Фонарном переулке за чтением вслух моей драмы"Ребенок".
Кажется, еще до переезда
в Петербург я уже знал, что этот актер сделался богатым человеком, получив
в дар от
одного откупщика каменный многоэтажный
дом на Владимирской.
Федоров (
в его кабинет я стал проникать по моим авторским делам) поддерживал и молодого jeune premier, заменявшего
в ту зиму А.Максимова (уже совсем больного), — Нильского. За год перед тем, еще дерптским студентом, я случайно познакомился на вечере
в"интеллигенции"с его отцом Нилусом,
одним из двух московских игроков, которые держали
в Москве на Мясницкой игорный
дом. Оба были
одно время высланы при Николае I.
В ту же зиму Сонечка вышла за офицера некрасивой наружности, без всякого блеска, даже без большого состояния,
одного из сыновей поэта Баратынского, к немалому удивлению всех ее поклонников. Они поселились
в Петербурге, и у меня стало зимним
домом больше.
Попечитель жил
в одном из небольших
домов, видных от решетки церкви. Тут я остановился, и все, что потом происходило у
дома и по всей улице, с Владимирской было мне хорошо видно.
Граф Кушелев-Безбородко держал тогда открытый
дом, где пировала постоянно пишущая братия. Там, сначала
в качестве
одного из соредакторов"Русского слова", заседал и An. Григорьев (это было еще до моего переселения
в Петербург), а возлияниями Бахусу отличались всего больше поэты Мей и Кроль, родственник графа по жене.
После"третьеотделенческого"Турунова заведующим Главным управлением был назначен сенатор Цеэ, с которым я встречался
в одном знакомом
доме.
Русских тогда
в Латинском квартале было еще очень мало, больше все медики и специалисты — магистранты. О настоящих политических"изгнанниках"что-то не было и слышно. Крупных имен — ни
одного. Да и
в легальных сферах из писателей никто тогда не жил
в Париже. Тургенев, может быть, наезжал; но это была полоса его баденской жизни.
Домом жил только Н.И.Тургенев — экс-декабрист; но ни у меня, ни у моих сожителей не было случая с ним видеться.
Тогда я его и видел поближе и помню отчетливо его квартиру и тесноватый кабинетик, куда надо было (как это бывает
в московских
домах) спускаться вниз
одну ступеньку.
Познакомился я еще
в предыдущий сезон с
одним из старейших корифеев"Французской комедии" — Сансоном, представителем всех традиций"
Дома Мольера". Он тогда уже сошел со сцены, но оставался еще преподавателем декламации
в Консерватории. Я уже бывал у него
в гостях,
в одной из дальних местностей Парижа,
в"Auteuil". Тогда он собирал к себе по вечерам своих учеников и бывших сослуживцев. У него я познакомился и с знаменитым актером Буффе, тогда уже отставным.
Его я встречал и впоследствии,
в Петербурге, где он долго жил домашним наставником
в одном богатом
доме до окончательного переселения
в Париж.
К Луи Блану мы отправились вдвоем с Г.И.Вырубовым, приехавшим ко мне на несколько дней. Я нашел ему комнату
в нашем же меблированном
доме. Он уже стал, с 1868 года, издавать вместе с Литтре свое обозревание"Philosophic Positive", где
в одной из ближайших книжек и должна была появиться моя статья"Phenomenes du drame moderne".
Стэнлей был очень целомудрен. И его завели нарочно
в один гостеприимный
дом,"без классических языков", уверив его, что идут
в кафе.
В нижней зале было еще пусто
в ожидании прихода"барышень". Он все ходил и осматривался. Эта пустота и отделка
дома начали приводить его
в недоумение. И он не выдержал и все спрашивал...
И мы с Наке, взявши себе
в учителя испанского языка молодого студента, ходили с ним всюду, вплоть до самых простонародных кафе, куда ходят агвадоры, то есть носильщики воды — очень популярный тогда класс рабочих, так как водоснабжение Мадрида было еще
в первобытном виде и на
дом воду доставляли поденщики, носившие ее
в небольших бочках, которые они носили на
одном плече.
Дома я много работал и над беллетристическими вещами, и над переводом"Гамбургской драматургии"Лессинга — труд, который я задумал еще
в Вене, заручившись матерьяльной поддержкой
одного русского театрала, с которым познакомился там,
в кружке русских.
После долгой жизни на чужбине, где я, хотя и сталкивался с русскими, но не был вхож почти что ни
в один русский семейный
дом, меня очень согрела скоро сложившаяся близость с
домом Герцена.
И вся обширная квартира
в доме Краевского на Литейной совсем не смотрела редакцией или помещением кабинетного человека или писателя, ушедшего
в книги,
в коллекции,
в собирание каких-нибудь предметов искусства.
В бильярдной
одну зиму стоял и стол секретаря редакции.
В кабинет Некрасова сотрудники проникали
в одиночку; никаких общих собраний, бесед или редакционных вечеринок никогда не бывало.
Вскоре по моем приезде они сделали мне вдвоем визит
в той меблированной квартире, которую я нанял у немки Иды Ивановны
в доме около Каменного моста. И тогда же я им обещал доставить для
одной из первых книжек"Отечественных записок"рассказ"Посестрие", начатый еще за границей и, после"Фараончиков", по счету второй мой рассказ.
Прежние мои родственные и дружеские связи свелись к моим давнишним отношениям к семейству Дондуковых. Та девушка, которую я готовил себе
в невесты, давно уже была замужем за графом Гейденом, с которым я прожил две зимы
в одной квартире,
в 1861–1862 и 1862–1863 годах. Ее брат тоже был уже отец семейства. Их мать, полюбившая меня, как сына, жила
в доме дочери, и эти два
дома были единственными, где я бывал запросто. Кузина моя Сонечка Баратынская уже лежала на
одном из петербургских кладбищ.
Но не он
один был заправилой
в клубе.
В комитете председательствовал М.И.Семевский, тоже мой старый знакомый. Я помнил его еще гвардейским офицером, когда он
в доме Штакеишнейдера отплясывал мазурку на том вечере, где я, еще студентом, должен был читать мою первую комедию"Фразеры", приехав из Дерпта на зимние вакации.
Я жил тогда
в garni
дома, сделавшегося историческим, на углу Невского и
одной из Садовых.
В нем позднее произошел взрыв, направленный из молочно-сырной лавки, где Желябов с товарищами готовил свою адскую машину.
Оба рано выступили
в печати:
один — как лирический поэт, другой — как автор статей и беллетристических произведений. Но ссылка уже ждала того, кто через несколько лет очутился за границей сначала с русским паспортом, а потом
в качестве эмигранта. Огарев оставался пока
дома — первый из русских владельцев крепостных крестьян, отпустивший на волю целое село; но он не мог оставаться дольше
в разлуке со своим дорогим"Сашей"и очутился наконец
в Лондоне как ближайший участник"Колокола".
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий.
В поле чистом, // Луны при свете серебристом //
В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла
одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит
дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце
в ней // Забилось чаще и сильней.
Она его не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно
дома принимает, //
В гостях с ним молвит слова три, // Порой
одним поклоном встретит, // Порою вовсе не заметит; // Кокетства
в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
«Увидеть барский
дом нельзя ли?» — // Спросила Таня. Поскорей // К Анисье дети побежали // У ней ключи взять от сеней; // Анисья тотчас к ней явилась, // И дверь пред ними отворилась, // И Таня входит
в дом пустой, // Где жил недавно наш герой. // Она глядит: забытый
в зале // Кий на бильярде отдыхал, // На смятом канапе лежал // Манежный хлыстик. Таня дале; // Старушка ей: «А вот камин; // Здесь барин сиживал
один.
Прямым Онегин Чильд Гарольдом // Вдался
в задумчивую лень: // Со сна садится
в ванну со льдом, // И после,
дома целый день, //
Один,
в расчеты погруженный, // Тупым кием вооруженный, // Он на бильярде
в два шара // Играет с самого утра. // Настанет вечер деревенский: // Бильярд оставлен, кий забыт, // Перед камином стол накрыт, // Евгений ждет: вот едет Ленский // На тройке чалых лошадей; // Давай обедать поскорей!
Недвижим он лежал, и странен // Был томный мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад
одно мгновенье //
В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла жизнь, кипела кровь; // Теперь, как
в доме опустелом, // Всё
в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.