Неточные совпадения
Другая тогдашняя знаменитость бывала не
раз в Нижнем, уже
в мое время. Я его тогда сам не видал, но опять, по рассказам дяди, знал про него много. Это был граф
В.А. Соллогуб, с которым
в Дерпте я так много водился, и с ним, и с его женой, графиней С.М., о чем речь будет позднее.
Возвращения из тамбовской усадьбы отца
в Нижний, где жили мать моя и сестра, и
в этот приезд и
в другие, брали несколько дней, даже и на почтовых; а
раз мне наняли длиннейшую фуру ломового, ехавшего на Нижегородскую ярмарку за работой.
У Кетчера я бывал не
раз в его домике-особняке с садом,
в одной из Мещанских, за Сухаревой башней. Этот дом ему подарили на какую-то годовщину его
друзья, главным образом, конечно, Кузьма Терентьевич Солдатенков, которого мне
в те годы еще не удалось видеть.
Все это мог бы подтвердить прежде всего сам П.И.Вейнберг. Он был уже человек
другого поколения и
другого бытового склада, по летам как бы мой старший брат (между нами всего шесть лет разницы), и он сам служит резким контрастом с таким барским эротизмом и наклонностью к скоромным разговорам. А ему судьба как
раз и приготовила работу
в журнале, где сначала редактором был такой эротоман, как Дружинин, а потом такой"Иона Циник", как его преемник Писемский.
У Балакирева я
в первый
раз увидал и Мусоргского. Их тогда было два брата: один носил еще форму гвардейского офицера, а
другой, автор"Бориса Годунова", только что надел штатское платье, не оставшись долее
в полку, куда вышел, если не ошибаюсь, из училища гвардейских подпрапорщиков.
Это было первый
раз, когда я вблизи видел благообразного Петра Александровича, с его внешностью английского лорда и видной фигурой.
Другой еще
раз встретил я его
в Париже, на выставке 1867 года.
Так я (больше года) и отправлялся по нескольку
раз в неделю к цензору, неизменно по утрам, с одного конца города на
другой, из Малой Итальянской
в какую-то линию Васильевского острова.
По этой части они могли бы подать
друг другу руку с Л.Толстым, который как
раз в эти годы писал"Войну и мир".
Тогдашний обычай позволял ученикам и ученицам выбирать себе профессора и, ходя на уроки
других преподавателей, держаться преподавания одного профессора. Меня свободно допускали
в классы, и даже служители каждый
раз ставили мне кресло около столика, за которым сидели профессора.
В этих воспоминаниях я держусь объективных оценок, ничего не"обсахариваю"и не желаю никакой тенденциозности ни
в ту, ни
в другую сторону. Такая личность, как Луи Блан, принадлежит истории, и я не претендую давать здесь о нем ли, о
других ли знаменитостях исчерпывающиеоценки. Видел я его и говорил с ним два-три
раза в Англии, а потом во Франции, и могу ограничиться здесь только возможно верной записью (по прошествии сорока лет) того, каким я тогда сам находил его.
В памяти моей сохранился и
другой факт, который я приведу здесь еще
раз, не смущаясь тем, что я уже рассказывал о нем раньше. Милль обещал мне подождать меня
в Нижней палате и ввести на одно, очень ценное для меня, заседание. Я отдал при входе
в зал привратнику свою карточку и попросил передать ее Миллю. Привратник вернулся, говоря, что нигде — ни
в зале заседаний, ни
в библиотеке, ни
в ресторане — не нашел"мистера Милля". Я так и ушел домой, опечаленный своей неудачей.
Для меня лично как для русского писателя занимательнее и крупнее
других была фигура М.А.Бакунина. Я его
в первый
раз и увидал именно там.
Я имел случай и еще
раз убедиться
в том, как он отзывчиво способен был откликнуться на такое письмо, которое
другая бы"знаменитость"оставила без всякого ответа или же ограничилась бы общими местами.
Повторю это и здесь. Я его застал
раз утром (это было уже
в 1872 году) за самоваром,
в халате, читающим корректуры. Это были корректуры моего романа"Дельцы". Он тут только знакомился с этой вещью. Если это и было, на иную оценку, слишком"халатно", то это прежде всего показывало отсутствие того учительства, которое так тяготило вас
в других журналах. И жил он совершенно так, как богатый холостяк из помещиков, любитель охоты и картежной игры
в столице, с своими привычками, с собаками и егерем и камердинером.
Другой покойник
в гораздо большей степени мог бы считаться если не изгнанником, то"русским иностранцем", так как он с молодых лет покинул отечество (куда наезжал не больше двух-трех
раз), поселился
в Париже, пустил там глубокие корни, там издавал философский журнал, там вел свои научные и писательские работы; там завязал обширные связи во всех сферах парижского общества, сделался видным деятелем
в масонстве и умер
в звании профессора College de France, где занимал кафедру истории наук.
Неточные совпадения
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не
в первый
раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство //
В нем не щадило ничего: // Враги его,
друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет
в мире всяк, // Но от
друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне
друзья,
друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Вот пистолеты уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. //
В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул
в первый
раз курок. // Вот порох струйкой сероватой // На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень // Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают два врага. // Зарецкий тридцать два шага // Отмерил с точностью отменной, //
Друзей развел по крайний след, // И каждый взял свой пистолет.
И сколько
раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться
в сторону, умели среди бела дня попасть вновь
в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман
друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить
друг друга: где выход, где дорога?
И становился
в этом курсе совершенно
другой Александр Петрович и с первых же
раз возвещал, что доселе он требовал от них простого ума, теперь потребует ума высшего.
Наконец бричка, сделавши порядочный скачок, опустилась, как будто
в яму,
в ворота гостиницы, и Чичиков был встречен Петрушкою, который одною рукою придерживал полу своего сюртука, ибо не любил, чтобы расходились полы, а
другою стал помогать ему вылезать из брички. Половой тоже выбежал, со свечою
в руке и салфеткою на плече. Обрадовался ли Петрушка приезду барина, неизвестно, по крайней мере, они перемигнулись с Селифаном, и обыкновенно суровая его наружность на этот
раз как будто несколько прояснилась.