Неточные совпадения
Все, что тогда было поживей умом и попорядочнее, мужчины и женщины, по-своему шло вперед, читало, интересовалось и событиями на Западе, и всякими выдающимися фактами внутренней жизни, подчинялось, правда, общему гнету сверху, но не всегда мирилось с ним, сочувствовало тем, кто «пострадал», значительно было подготовлено к тому
движению, которое началось после Крымской войны, то есть всего три года после того, как мы вышли из гимназии и превратились
в студентов.
Каким образом, спрошу я, могли народиться те носители новых идей и стремлений, какие изображались Герценом, Тургеневым и их сверстниками
в 40-х годах, если бы во всем тогдашнем культурном слое уже не имелось налицо элементов такого
движения? Русская передовая беллетристика торопилась выбирать таких носителей идей; но она упускала из виду многое, что уже давно сложилось
в характерные стороны тогдашней жизни, весьма и весьма достойные творческого воспроизведения.
Но кругом —
в дворянском обществе — еще не раздавалось громко осуждение всего режима. Это явилось позднее, когда после смерти Николая началось освободительное
движение, не раньше, однако, 1857–1858 годов.
И вообще-то тогда не было никаких"
движений"
в студенчестве.
Если бы за все пять лет забыть о том, что там, к востоку, есть обширная родиной что
в ее центрах и даже
в провинции началась работа общественного роста, что оживились литература и пресса, что множество новых идей, упований, протестов подталкивало поступательное
движение России
в ожидании великих реформ, забыть и не знать ничего, кроме своих немецких книг, лекций, кабинетов, клиник, то вы не услыхали бы с кафедры ни единого звука, говорившего о связи «Ливонских Афин» с общим отечеством Обособленность, исключительное тяготение к тому, что делается на немецком Западе и
в Прибалтийском крае, вот какая нота слышалась всегда и везде.
И я был
в курсе многого, что делалось
в университете, где тогда веяло уже новым духом, допущены были женщины, шло сильное
движение,которое и разыгралось «событием»
в сентябре 1861 года, когда университет был закрыт на целый год.
Как и оказалось потом, он стоял тогда уже совсем
в стороне от литературного
движения.
Он мог подаваться, особенно после событий 1861–1862 годов,
в сторону охранительных идей, судить неверно, пристрастно обо многом
в тогдашнем общественном и чисто литературном
движении; наконец, у него не было широкого всестороннего образования, начитанность, кажется, только по-русски (с прибавкой, быть может, кое-каких французских книг), но
в пределах тогдашнего русского «просвещения» он был совсем не игнорант,
в нем всегда чувствовался московский студент 40-х годов: он был искренно предан всем лучшим заветам нашей литературы, сердечно чтил Пушкина, напечатал когда-то критический этюд о Гоголе, увлекался с юных лет театром, считался хорошим актером и был прекраснейший чтец «
в лицах».
Через Балакирева я ознакомился на первых же порах с этим русским музыкальным
движением; но больше присматривался к нему во второй сезон и
в отдельности поговорю об этом дальше.
Но пока еще ничего особенного не происходило. Оба эти вожака, Михаэлис и Неклюдов, выделялись больше других. Они должны были сыграть роль
в массовом
движении через несколько месяцев.
Чубинский водил приятельство с Аполлоном Григорьевым, еще когда тот состоял одним из редакторов"Русского слова"графа Кушелева-Безбородко. Покровского я помню уже перед самым уличным
движением в сентябре.
У братьев Бакст собирались часто. Там еще раньше я встречался с покойным
В.Ковалевским, когда он носил еще форму правоведа. Он поражал, сравнительно со студентами, своей любознательностью, легкостью усвоения всех наук, изумительной памятью, бойкостью диалектики (при детском голосе) и необычайной склонностью участвовать во всяком
движении. Он и тогда уже начал какое-то издательское дело, переводил целые учебники.
Роль"старосты"
в смысле
движения играл Михаэлис — натурой и умом посильнее многих, типичный выученик тогдашней эпохи, чистокровный"нигилист", каким он явился у Тургенева, пошедший
в студенты из лицеистов, совершенно"опростивший"себя — вплоть до своего внешнего вида — при значительной, почти красивой наружности.
Вот
в таких кружках, какой я посещал, и по городу у педагогов, чиновников, неслужащих дворян (которых было больше, чем теперь) и шло
движение, кроме редакции журналов, вроде"Современника".
В ту"историческую"зиму едва ли не
в одном
движении по воскресным школам сказался пульс либерального Петербурга… да и оно должно было стихнуть после разных полицейских репрессий.
Помнится мне мое посещение его квартиры. Это было вечером. Я нашел его
в самом пекле его"административных"хлопот… Что-то вроде справочной конторы, с постоянным приходом и уходом студенческой братии. И маленькая юркая фигурка Андреевского,
в беспрестанном
движении, справках, ответах, распоряжениях, выслушивании всевозможных жалоб, требований, просьб.
Из Дерпта я приехал уже писателем и питомцем точной науки. Мои семь с лишком лет ученья не прошли даром. Без всякого самомнения я мог считать себя как питомца университетской науки никак не ниже того уровня, какой был тогда у моих сверстников
в журнализме, за исключением, разумеется, двух-трех, стоящих во главе
движения.
Когда впоследствии я читал о знакомстве Герцена с Чернышевским, который приехал
в Лондон уже как представитель новой, революционной России, я сразу понял, почему Александру Ивановичу так не понравился Николай Гаврилович. Его оттолкнули, помимо разницы
в их «платформах», тон Чернышевского, особого рода самоуверенность и нежелание ничего признавать, что он сам не считал умным, верным и необходимым для тогдашнего освободительного
движения.
Тогдашним нашим литературным и общественным
движением он мало интересовался, хотя говорил обо всем без старческого брюзжанья. И театр уже ушел от него; но чувствовалось, что он себя ставил
в ряду первых корифеев русского театра: Грибоедов, Гоголь, он, а потом уже Островский.
Родился ли он драматургом — по преимуществу? Такой вопрос может показаться странным, но я его ставил еще
в 70-х годах,
в моем цикле лекций"Островский и его сверстники", где и указывал впервые на то, что создатель нашего бытового театра обладает скорее эпическим талантом. К сильному (как немцы говорят,"драстическому") действию он был мало склонен. Поэтому большинство его пьес так полны разговоров, где много таланта
в смысле яркой психики действующих лиц, но мало
движения.
Пьеса эта, как и трагедия"Юдифь", была написана тогдашним поставщиком итальянских сцен (кажется, по фамилии Джакометти)
в грубовато-романтическом тоне, но с обилием разных более реальных подробностей.
В Елизавете он дал ей еще больше выгодного материала, чем
в Юдифи. И она показала большое мастерство
в постепенных изменениях посадки тела, голоса, лица,
движений вплоть до момента смерти.
Этим было решительно все проникнуто среди тех, кого звали и"нигилистами".
Движение стало настолько же разрушительно, как и созидательно. Созидательного,
в смысле нового этического credo, оказывалось больше. То, что потом Чернышевский
в своем романе"Что делать?"ввел как самые характерные черты своих героев, не выдуманное, а только разве слишком тенденциозное изображение, с разными, большею частию ненужными разводами.
Польской литературой и судьбой польской эмиграции он интересовался уже раньше и стал писать статьи
в"Библиотеке", где впервые у нас знакомил с фактами из истории польского
движения, которые повели к восстанию.
И мы
в редакции решили так, что я уеду недель на шесть
в Нижний и там, живя у сестры
в полной тишине и свободный от всяких тревог, напишу целую часть того романа, который должен был появляться с января 1865 года. Роман этот я задумывал еще раньше. Его идея навеяна была тогдашним общественным
движением, и я его назвал"Земские силы".
Манифестаций, разумеется, не было таких, которые вызвали бы беспорядки. Но радикальная молодежь ожесточилась, и к 1865 году усилилось подпольное
движение, которое и вызвало
в следующем, 1866 году, покушение Каракозова.
С какой стороны ни взглянуть, предыдущий период, 1860–1863 годов, и
в Петербурге и
в Москве был гораздо ярче, живее, полнее новыми
движениями и крупными фактами общественного и литературного характера.
В книгу «Столицы мира» я, главным образом, занес мои встречи и знакомства с западными выдающимися деятелями политики, литературы, искусства, общественного
движения.
Тут звучала не одна узкопатриотическая жилка, а вспоминались дни великих событий и всемирной славы того города, откуда пошло
в Европу великое освободительное
движение.
Я, конечно, согласился. И это был действительно Гамбетта — легендарный герой освободительного
движения, что-то вроде французского Гарибальди, тем более что он попал даже
в военные министры во время своего турского"сидения". О знакомстве с Гамбеттой (оно продолжалось до 80-х годов) я поговорю дальше; а теперь доскажу о моих драматических экскурсиях.
— Вот что надо было тогда сделать, — любил он повторять, — и что я говорил тогдашним вожакам
движения: закрыть все церкви, положить предел всем этим притворствам. Меня не слушались. И вот теперь опять мы
в окружении попов.
Но можно уже получить довольно верное представление об этой второй столице мира, если считать законной претензию Парижа быть первой. И тогда же я сразу увидал, что по грандиозным размерам и такому же грандиозному
движению Лондон занимал, конечно, первое место, особенно рядом с тогдашним Парижем — элегантным, привлекательным, центральным для материка Европы, но гораздо менее внушительным и обширным. А с тех пор Лондон еще разросся до населения (с пригородами)
в семь миллионов жителей.
Кто
в первый раз попадал
в City на одну из улиц около Британского банка, тот и сорок один год назад бывал совершенно огорошен таким
движением. И мне с моей близорукостью и тогда уже приходилось плохо на перекрестках и при перехождении улиц. Без благодетельных bobby (как лондонцы зовут своих городовых) я бы не ушел от какой-нибудь контузии, наткнувшись на дышло или на оглобли.
После лондонских уличных"пережитков"и парижское
движение в самых деловых кварталах кажется"средней руки".
Тогда русский эмигрант или вообще ищущий участия
в революционном
движении не нашел бы себе надлежащей почвы. Парижское студенчество, как я уже заметил, тогда (то есть
в период 1865–1868 годов) не занималось ни подпольным, ни явным
движением. Но общий дух делался все-таки более оппозиционным.
Париж уже не давал мне, особенно как газетному сотруднику, столько же нового и захватывающего. Да и мне самому для моего личного развития, как человеку моей эпохи и писателю, хотелось войти гораздо серьезнее и полнее
в жизнь английской"столицы мира",
в литературное, мыслительное и общественно-политическое
движение этой своеобразной жизни.
Свои экскурсии по Лондону я распределил на несколько отделов. Меня одинаково интересовали главные течения тогдашней английской жизни, сосредоточенные
в столице британской империи: политика, то есть парламент, литература, театр, философско-научное
движение, клубная и уличная жизнь, вопрос рабочий, которым
в Париже я еще вплотную не занимался.
Наружность Ледрю казалась
в молодости эффектной, а тут передо мной был плотный, пожилой француз, с лицом и повадкой, я сказал бы, богатого рантье. Узнав, что я долго жил среди парижской учащейся молодежи, он стал говорить, что студенты, вместо того чтобы ходить по балам и шантанам, готовились бы лучше к революционному
движению.
Я, по рассказам лиц, знавших его еще
в дни Февральской республики, представлял себе маленького человека с наружностью, совсем не подходящей к роли революционера-социалиста, главы тогдашнего рабочего
движения.
Общий наш разговор у Луи Блана шел по-французски. Морлей объяснялся на этом языке свободно. После завтрака мы пошли гулять по набережной, и вот тут Морлей стал меня расспрашивать о том русском
движении, которое получило уже и
в Европе кличку"нигилизма".
— Мы говорим об этом русском
движении в печати, но,
в сущности, никто у нас о нем хорошенько не знает, — так он, с британской честностью, высказался мне.
Я постарался набросать ему
в общих чертах элементы этого
движения и
в философско-научном, и
в общественном смысле. Это его настолько живо заинтересовало, что он тут же сказал мне...
А та, настоящая биржа, куда лились все артерии Лондона и City с его еще не виданным мною
движением, давала чувство матерьяльной мощи, которая, однако, не могла залечить две зияющие раны британской культуры: проституцию, главное, пролетариат, которого также нельзя было видеть
в Париже
в таких подавляющих размерах.
Да и
в 1868 году рабочее
движение уже началось, приняв более спокойную и менее опасную форму"Союзов" — тред-юнионов. И тогда можно было вынести на улицу любой жгучий вопрос, устроить какой угодно митинг, произносить какие угодно спичи, громить парламент, дворянство, капиталистов, поносить даже королеву.
Но благодаря моей статье
в"Fortnightly Review"Дарвин получил фактическое понятие о нашем
движении 60-х годов.
А то
движение в искусстве и его толковании, которому толчок дал Рёскин (и тогда уже довольно известный), все прерафаэлистское
движение с Росетти и его единомышленниками — расцвело несколько позднее, а тогда еще ни
в интеллигенции, ни
в светских салонах не слышно было призывов к новым воззрениям на область красоты.
Я его сейчас же узнал, да и он меня также, сделал как бы
движение в мою сторону, желая подойти, но, должно быть, я так на него посмотрел, что он на это не решился.
Главное ядро составляли тогда бельгийские и немецкие представители рабочих коопераций и кружков.
В Брюсселе
движение уже давно назревало. Немцы еще не были тогда тем, чем они стали позднее, после войны 1870 года. Трудно было и представить себе тогда, то есть
в конце 60-х годов, что у них социал-демократическая партия так разовьется и даст через тридцать с небольшим лет чуть не сто депутатов
в рейхстаг.
Английские делегаты оказывались самыми буржуазными. Уже и тогда видно было, что"Trade Unions"будут стоять
в стороне от социал-демократического
движения.
Да и вообще тогда не было
в Вене никаких центровчисто литературного
движения. Поразительно бедной являлась столичная жизнь по части публичных чтений, литературных conferences, писательских вечеров, фестивалов или публичных заседаний литературного оттенка.
Об Испании я читал письма Боткина, но уже давно, а
в Париже стал следить за событиями освободительного
движения, особенно после Сентябрьской революции.