Неточные совпадения
Ее заставляли много играть
в трагедиях и
в романтических драмах, где она оставалась все же «Любашей», нижегородской горничной с порывами чувства и прекрасным
голосом.
К нему привлекала также и блестящая, игривая веселость, какая бывает только у прекрасных французских комиков. Самая некрасивость его лица,
голос немного
в нос — все это превращалось
в привлекательные особенности. По богатству мимики и комических интонаций он не уступал ни Садовскому, ни Живокини.
Читал он интересно, тихим
голосом, без ораторских приемов, свободно, с изящной дикцией, по-московски, хотя и был москвич только по образованию, а родился
в Риге. Как я заметил выше, Бабст едва ли не один посещал казанские светские гостиные.
Я просто верить не хотел, что эта сухопарая фигура с глухим, смешным, гнусавым
голосом — первый сюжет и
в светских пьесах.
Я еще не встречал тогда такого оригинального чудака на подкладке большого ученого. Видом он напоминал скорее отставного военного, чем академика, коренастый, уже очень пожилой, дома
в архалуке, с сильным
голосом и особенной речистостью. Он охотно"разносил",
в том числе и своего первоначального учителя Либиха. Все его симпатии были за основателей новейшей органической химии — француза Жерара и его учителя Лорана, которого он также зазнал
в Париже.
Более прямым конкурентом и соперником Самойлова считался А.Максимов — тоже сначала водевильный актер, а тогда уже на разных амплуа: и светских и трагических; так и он выступал
в"Короле Лире",
в роли Эдмонда. Он верил
в то, что он сильный драматический актер, а
в сущности был очень тонкий комик на фатовское амплуа, чему помогали его сухая, длинная фигура и испитое чахоточное лицо, и глухой
голос в нос, и странная дикция.
Сейчас же чуялось
в нем сильное и своеобразное дарование при невыгодных внешних средствах: малый рост, короткая фигура, некрасивость пухлого облика и
голос хриповатый и, как и у брата его Сергея,
в нос.
Но
в опере были такие таланты, как О.А.Петров и его сверстница по репертуару Глинки Д.М.Леонова, тогда уже не очень молодая, но еще с прекрасным
голосом и выразительной игрой.
У братьев Бакст собирались часто. Там еще раньше я встречался с покойным
В.Ковалевским, когда он носил еще форму правоведа. Он поражал, сравнительно со студентами, своей любознательностью, легкостью усвоения всех наук, изумительной памятью, бойкостью диалектики (при детском
голосе) и необычайной склонностью участвовать во всяком движении. Он и тогда уже начал какое-то издательское дело, переводил целые учебники.
Николай Неклюдов и тогда уже смотрел кандидатом
в пансионеры Петропавловской крепости, куда и попал позднее.
В нем температура его"разрывных"взглядов и стремлений сказывалась всегда и
в приподнятом тоне его высокого певучего
голоса, и
в выражении красивых, темных глаз. Юноша этот легко увлекал толпу товарищей и отличался смелостью вожака и даже трибуна.
Мы не видались более двадцати лет. Я его помнил еще молодым мировым судьею (после его студенческих передряг
в крепости) и видел перед собою очень утомленного, болезненного мужчину неопределенных лет, сохранившего все тот же теноровый студенческий
голос.
Впоследствии, когда я после смерти А.И.Герцена и знакомства с ним
в Париже (
в зиму 1868–1870 года) стал сходиться с Кавелиным, я находил между ними обоими сходство — не по чертам лица, а по всему облику, фигуре, манерам, а главное,
голосу и языку истых москвичей и одной и той же почти эпохи.
С первых ее слов, когда она начала репетировать (а играла она
в полную игру), ее задушевный
голос и какая-то прозрачная искренность тона показали мне, как она подходит к лицу героини драмы и какая вообще эта натура для исполнения не условной театральной «ingenue», а настоящей девической «наивности», то есть чистоты и правды той юной души, которая окажется способной проявить и всю гамму тяжелых переживаний, всю трепетность тех нравственных запросов, какие трагически доводят ее до ухода из жизни.
Голос этой девушки — мягкий, вибрирующий, с довольно большим регистром — звучал вплоть до низких нот медиума, прямо хватал за сердце даже и не
в сильных сценах; а когда началась драма и душа"ребенка"омрачилась налетевшей на нее бурей — я забыл совсем, что я автор и что мне надо"следить"за игрой моей будущей исполнительницы. Я жил с Верочкой и
в последнем акте был растроган, как никогда перед тем не приводилось
в театральной зале.
И обаяние искренности и правды было таково, что все это решительно забывалось и царила душа молодого существа, ее поэзия, ее страдания — то, что так трогательно и местами сильно прорывалось
в звуках девического
голоса,
в слезах и возгласах.
В кресла было приглашено целое общество — больше мужчины — из стародворянского круга, из писателей, профессоров, посетителей Малого театра. Там столкнулся я опять с Кетчером, и он своим зычным
голосом крикнул мне...
Газетное дело было еще мало развито. На весь Петербург была,
в сущности, одна либеральная газета,"Санкт-Петербургские ведомости"."Очерки"не пошли."
Голос"Краевского явился уже позднее и стал чем-то средним между либеральным и охранительным органом.
Пьеса эта, как и трагедия"Юдифь", была написана тогдашним поставщиком итальянских сцен (кажется, по фамилии Джакометти)
в грубовато-романтическом тоне, но с обилием разных более реальных подробностей.
В Елизавете он дал ей еще больше выгодного материала, чем
в Юдифи. И она показала большое мастерство
в постепенных изменениях посадки тела,
голоса, лица, движений вплоть до момента смерти.
И тогда он уже был такой же, только не седой — высокий, бородатый, с зычным
голосом, с обрывистой и грубоватой речью, великий спорщик и"разноситель", для многих трудновыносимый, не только
в личных сношениях, но и
в статьях своих.
Сын ее смотрел очень воспитанным, франтоватым молодым человеком, скорее либерального образа мыслей.
В"Библиотеке"он не удержался и позднее стал более известен своими письмами из Испании
в газете"
Голос", прежде чем стал печатать
в"Русском вестнике"своих"Пугачевцев".
У меня
в редакции он был раза два-три, и мне, глядя на этого красивого молодого человека и слушая его приятный
голос духовного тембра, при его уме и таланте было особенно горько видеть перед собою уже неисправимого алкоголика.
Николая Ивановича я навещал
в его квартире на Васильевском острове, помню его
голос, произношение с южнорусским оттенком, искренность и даже пылкость его тона, когда он вспоминал что-нибудь из своей молодости или характеризовал те исторические лица, какими особенно интересовался
в то время.
В тот вечер он не произвел на меня впечатления мистика и неврастеника, говорил очень толково, на деловую тему, своим тихим, нутряным и немножко как бы надорванным
голосом.
Тогда
в газетном деле и у Корша и, позднее, у Краевского
в"
Голосе"амплуа воскресного фельетониста попало
в особую честь.
Рикур
в то время представлял собою крупную фигуру старика с орлиным носом и значительным тембром низкого
голоса,
в неизменном длинном сюртуке и белом галстуке.
На торжестве открытия
в особой зале, где собралась многотысячная толпа, император
в парадной генеральской форме произнес аллокуцию (краткую речь). Тогда я мог хорошо слышать его
голос и даже отметить произношение. Он говорил довольно быстро, немного
в нос, и его акцент совсем не похож был на произношение коренного француза, и еще менее парижанина, а скорее смахивал на выговор швейцарца, бельгийца и даже немца, с детства говорившего по-французски.
Кто был постоянным корреспондентом от"Санкт-Петербургских ведомостей", я не знал. Но если б встречал его, то наверно бы заметил.
В"
Голос"и"Московские ведомости"писал Щербань, давно живший
в Париже и даже женатый на француженке. С ним мы познакомились несколько позднее.
Говор истых нормандцев — не диалект, а настоящая французская речь, но деревенская, с необычайно певучими переливами
голоса и своеобразными звуками
в двугласном"oi", которое они произносят не"уа", а"уэ-э", так что, например, слово"avoine"(овес) выходит у них"avouene".
Ж.Симон тогда смотрел еще совсем не стариком, а он был уже
в Февральскую революцию депутатом и известным профессором философии. Вблизи я увидал его впервые и услыхал его высокий"нутряной"
голос с певучими интонациями. Когда Гамбетта познакомил нас с ним, он, узнав, что я молодой русский писатель, сказал с тонкой усмешкой...
В Жюле Симоне чувствовался профессор Сорбонны, привыкший излагать философские системы."Громить"он не мог и по недостатку физической силы, и по тембру
голоса, но его речи были не менее неприятны правительству по своему — на тогдашний аршин — радикализму и фактическому содержанию.
Как отчетливо сохранилась
в моей памяти маленькая, плотная фигура этого задорного старика,
в сюртуке, застегнутом доверху, с седой шевелюрой, довольно коротко подстриженной,
в золотых очках. И его
голос, высокий, пронзительный, попросту говоря"бабий", точно слышится еще мне и
в ту минуту, когда я пишу эти строки. Помню, как он, произнося громадную речь по вопросу о бюджете, кричал, обращаясь к тогдашнему министру Руэру...
Своей тогдашней популярностью он обязан был своему лекторскому таланту. Он не был оратор
в условном смысле;
в нем не чувствовался и бывший судебный защитник, привыкший к чисто адвокатским приемам красноречия. Он говорил довольно тихим
голосом, без парижской красивости и франтоватости дикции, но содержательно, с тонкой диалектикой и всякими намеками —
в оппозиционном духе.
Тэн был
в эти годы человеком лет сорока, скромной, я бы сказал, учительской наружности, так же скромно одет
в черное, носил пенсне, говорил
в начале лекции слабоватым
голосом, но дальше все одушевлялся, и его дикция и самый язык делались живее, горячее и колоритнее.
Правда, как писатель-беллетрист я почти что ничего не сделал более крупного, но как газетный сотрудник я был еще деятельнее, чем
в Париже, и мои фельетоны
в"
Голосе"(более под псевдонимом 666) получили такой оттенок мыслительных и социальных симпатий, что им я был обязан тем желанием, которое А.И.Герцен сам выражал Вырубову, — познакомить нас
в сезон 1869–1870 года
в Париже, и той близостью, какая установилась тогда между нами.
Но Баден, как тогдашний"парадиз"европейских вивёров, не восхитил меня. Насколько потом, с 80-х годов, я привязался к этому милому месту — вот уже более 25 раз провожу я
в нем весну и часть лета, — настолько я тогда простился с ним без всякого сожаления. И
в фельетоне"
Голоса", где я назвал его"парадизом", весьма насмешливо говорил о нем.
Я присутствовал на всех заседаниях конгресса и посылал
в"
Голос"большие корреспонденции. Думается мне, что
в нашей тогдашней подцензурной печати это были первые по времени появления отчеты о таком съезде, где
в первый раз буржуазная Европа услыхала
голос сознательного пролетариата, сплотившегося
в союз с грозной задачей вступить
в открытую борьбу с торжествующим пока капиталистическим строем культурного общества.
И все мои отчеты с их сочувственным отношением к Международному Союзу рабочих печатались
в осторожном и умеренном"
Голосе", печатались без всяких выпусков, и я не помню, чтобы А.А.Краевский написал мне письмо с просьбою изменить тон или не вдаваться
в подробности.
Кто поинтересуется — может найти эти отчеты
в"
Голосе".
Привлекательной стороной Вены была и ее дешевизна, особенно при тогдашнем, очень хорошем русском денежном курсе. Очень легко было устроиться и недорого и удобно. Моим чичероне стал корреспондент"
Голоса", впоследствии сделавшийся одним из главных сотрудников"Нового времени", тогда юный московский немчик. Он сильно перебивался и вскоре уехал
в Петербург, где из"
Голоса"перешел
в"Петербургские ведомости", уже позднее, когда я вернулся
в Петербург
в январе 1871 года и продолжал писать у
В.Ф.Корша.
Не могу утверждать — до или после меня проживал
в Испании покойный граф Салиас. Он много писал о ней
в «
Голосе», но тогда, летом 1869 года, его не было; ни
в Мадриде, ни
в других городах, куда я попадал, я его не встречал. Думаю, однако, что если б ряд его очерков Испании стал появляться раньше моей поездки, я бы заинтересовался ими. А «
Голос» я получал как его корреспондент.
Граф Салиас
в"
Голосе"проделал целую кампанию против этого варварского пережитка, который теперь начинает забирать и французскую публику. Он называл бой быков"бойней быков", и
в этом он был,
в общем, прав, хотя эти"корриды"и кончаются гибелью тореро.
В последние годы особенно как-то часто.
Он очень хвалил ему мои письма и фельетоны
в"Санкт-Петербургских ведомостях"и
в"
Голосе". От кого он узнал, что я подписывал свои письма
в"
Голосе"звериным числом 666, я не знаю, но некоторые фельетоны появлялись там и с моей полной фамилией.
В А.И. чуялось что-то гораздо ближе к нам, что-то более демократическое и знакомое нам, несмотря на то, что он был на целых 6 лет старше Тургенева и мог быть, например, свободно моим отцом, так как родился
в 1812, а я
в 1836. Но что особенно, с первой же встречи, было
в нем знакомое и родное нам — это то, что
в нем так сохранилось дитя Москвы, во всем:
в тембре
голоса,
в интонациях, самом языке,
в живости речи,
в движениях,
в мимической игре.
И когда он впервые заговорил при мне, я был удивлен, что из такой крупной фигуры, да еще
в военной форме, выходит
голос картаво-теноровый, совсем не грозный и не внушительный, с манерой говорить прусского офицера или дипломата.
Меня сильнее, чем год и два перед тем, потянуло на родину, хотя я и знал, что там мне предстоит еще усиленнее хлопотать о том, чтобы придать моим долговым делам более быстрый темп, а стало быть, и вдвое больше работать. Но я уже был сотрудником"Отечественных записок", состоял корреспондентом у Корша, с которым на письмах остался
в корректных отношениях, и
в"
Голосе"Краевского. Стало быть, у меня было больше шансов увеличить и свои заработки.
Сотрудничество
в «
Голосе» я приостановил еще летом, до войны.
В Вене, на пути
в Россию, я получил депешу из «
Голоса», где стояло, что работа ждет меня
в газете — живая работа, как выразился сын Краевского, составлявший телеграмму.
Меня удивило даже, как они там знали, что я именно
в Вене и еду
в Петербург. Потом я узнал, что это шло от Некрасова. Он рассказал мне, когда мы с ним познакомились, что он, видаясь с Краевским по делам"Отечественных записок", посоветовал ему пригласить меня
в воскресные фельетонисты на смену тогдашнего его сотрудника Панютина, писавшего под псевдонимом"Нила Адмирари". Краевский на это пошел, и работа, которая меня"ждала"
в"
Голосе", и была именно такая.
В десять лет (с начала 60-х годов, когда я стал его видать
в публике) он не особенно постарел, и никто бы не мог ожидать, что он будет так мученически страдать. Но
в нем и тогда вы сейчас же распознавали человека, прошедшего через разные болезни.
Голос у него был уже слабый, хриплый, прямо показывающий, что он сильно болел горлом. Его долго считали"грудным", и
в Риме он жил
в конце 50-х годов только для поправления здоровья.
Как хозяин Некрасов был гостеприимен, умно-ласков, хотя веселым он почти никогда не бывал. Некоторая хмурость редко сходила с его лица, а добродушному тону разговора мешала хрипота
голоса. Но когда он бывал мало-мальски
в духе, он делался очень интересным собеседником, и все его воспоминания, оценки людей, литературные замечания отличались меткостью, своеобразным юмором и большим знанием жизни и людей.