Неточные совпадения
И тем разительнее выходил контраст между Подколесиным и Большовым. Такая бытовая фигура, уже без
всякой комической примеси, появилась решительно в первый
раз, и создание ее было делом совершенно нового понимания русского быта, новой полосы интереса к тому, что раньше не считалось достойным художественной наблюдательности.
Раз эта волокита так меня раздражила, что я без
всякой опаски в таком месте, как Третье отделение, стал энергично протестовать.
И меня в первый
раз повезла в школу Гальванической роты (около Садовой) большая барыня (но с совершенно бытовым тоном), сестра графини Соллогуб, А.М.Веневитинова, на которой когда-то Гоголь мечтал, кажется, жениться. Она ездила туда со своей девочкой, и мы втроем обучали
всякий народ обоего пола.
Для Ф.А. Снетковой в пьесе не было роли, вполне подходившей к ее амплуа. Она вернулась из-за границы как
раз к репетициям"Однодворца". Об этой ее заграничной поездке, длившейся довольно долго, ходило немало слухов и толков по городу. Но я мало интересовался всем этим сплетничаньем, тем более что сама Ф.А. была мне так симпатична, и не потому только, что она готовилась уже к роли в"Ребенке", прошедшем через цензурное пекло без
всяких переделок.
Театр слишком меня притягивал к себе. Я попал как
раз к приезду нового директора, Л.Ф.Львова, брата композитора, сочинившего музыку на"Боже, царя храни". Начальник репертуара был некто Пельт, из обруселой московской семьи французского рода, бывший учитель и гувернер, без
всякого литературного прошлого, смесь светского человека с экс-воспитателем в хороших домах.
Суд над ним по делу об убитой француженке дал ему материал для его пьесы"Дело", которая так долго лежала под спудом в цензуре. Не мог он и до конца дней своих отрешиться от желания обелять себя при
всяком удобном случае. Сколько помню, и тогда в номере Hotel de France он сделал на это легкий намек. Но у себя, в Больё (где он умер), М.М.Ковалевский, его ближайший сосед, слыхал от него не
раз протесты против такой"клеветы".
Я его встретил
раз в кабинете начальника репертуара тотчас по его приезде. Он был уже не молодой, с резко еврейским профилем и даже легким акцентом, или, во
всяком случае, с особенным каким-то немецким выговором.
Мы видались с Балакиревым в мое дерптское время каждый год. Проезжая Петербургом туда и обратно, я всегда бывал у него, кажется,
раз даже останавливался в его квартире. Жил он холостяком (им и остался до большой старости и смерти), скромно, аккуратно, без
всякого артистического кутежа, все с теми же своими маленькими привычками. Он уже имел много уроков, и этого заработка ему хватало. Виртуозным тщеславием он не страдал и не бился из-за великосветских успехов.
Видел я его летом два-три
раза. Он если и не принадлежал к тогдашней"богеме", то, во
всяком случае, был бедняк, который вряд ли мог питаться от своей медицинской практики. Долго ли он жил — не помню; но еще до конца моего издательства прекратилось его сотрудничество.
Что он писал впоследствии — я не знаю; если он уже умер, то в последнее время. И помнится мне, что только всего один
раз судьба столкнула нас в Петербурге, и он тогда смотрел уже стариком. Он, во
всяком, случае, был старше меня.
Сансон был слуга мольеровской комедии, перешедший потом на амплуа"благородных отцов". Но он и по трагедии считался хорошим преподавателем. Он был учитель Рашели, о которой он мне немало рассказывал. В смысле"направления"он стоял за простоту, правду, точность и ясность дикции и был врагом
всякого"романтического"преувеличения, почему и не очень высоко ставил манеру игры"Фредерика"(Леметра) и
раз даже передразнил мне его жестикуляцию и его драматические возгласы.
Но Баден, как тогдашний"парадиз"европейских вивёров, не восхитил меня. Насколько потом, с 80-х годов, я привязался к этому милому месту — вот уже более 25
раз провожу я в нем весну и часть лета, — настолько я тогда простился с ним без
всякого сожаления. И в фельетоне"Голоса", где я назвал его"парадизом", весьма насмешливо говорил о нем.
Все, что удавалось до того и читать и слышать о старой столице Австрии, относилось больше к ее бытовой жизни.
Всякий из нас повторял, что этот веселый, привольный город — город вальсов, когда-то Лайнера и старика Штрауса, а теперь его сына Иоганна, которого мне уже лично приводилось видеть и слышать не только в Павловске, но и в Лондоне, как
раз перед моим отъездом оттуда, в августе 1868 года.
Я имел случай и еще
раз убедиться в том, как он отзывчиво способен был откликнуться на такое письмо, которое другая бы"знаменитость"оставила без
всякого ответа или же ограничилась бы общими местами.
В предыдущий фашинг, уже описанный мною выше, я на одном из маскарадов в дворцовых"Reduten-Sale"случайно вступил на верхней галерее в разговор с немкой, которая показалась мне очень бойкой, начитанной и с оригинальным складом ума, наблюдательного и скептического. Мы встречались несколько
раз, без
всяких ужинов и того, что за ними обыкновенно следует. Я сразу увидал, что это порядочная женщина — или девушка — без
всяких замашек галантных посетительниц маскарадов и публичных балов.
В Вене я во второй
раз испытывал под конец тамошнего сезона то же чувство пресноты. Жизнь привольная, удовольствий
всякого рода много, везде оживленная публика, но нерва, который поддерживал бы в вас высший интерес, — нет, потому что нет настоящей политической жизни, потому что не было и своей оригинальной литературы, и таких движений в интеллигенции и в рабочей массе, которые давали бы ноту столичной жизни.
Неточные совпадения
Мечтам и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью брата // И, может быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не
раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать собою: // Не
всякий вас, как я, поймет; // К беде неопытность ведет».
Не без радости был вдали узрет полосатый шлагбаум, дававший знать, что мостовой, как и
всякой другой муке, будет скоро конец; и еще несколько
раз ударившись довольно крепко головою в кузов, Чичиков понесся наконец по мягкой земле.
— Да уж в работниках не будете иметь недостатку. У нас целые деревни пойдут в работы: бесхлебье такое, что и не запомним. Уж вот беда-то, что не хотите нас совсем взять, а отслужили бы верою вам, ей-богу, отслужили. У вас
всякому уму научишься, Константин Федорович. Так прикажите принять в последний
раз.
Всякий дом казался ей длиннее обыкновенного; белая каменная богадельня с узенькими окнами тянулась нестерпимо долго, так что она наконец не вытерпела не сказать: «Проклятое строение, и конца нет!» Кучер уже два
раза получал приказание: «Поскорее, поскорее, Андрюшка! ты сегодня несносно долго едешь!» Наконец цель была достигнута.
Особенное обстоятельство привлекает его внимание: на этот
раз тут как будто гулянье, толпа разодетых мещанок, баб, их мужей и
всякого сброду.