Неточные совпадения
Точно так же и петербургские зимы за
тот же период сказались в содержании первого моего романа, написанного в Париже уже в 1867 году,"Жертва
вечерняя". Он полон подробностей тогдашней светской и литературной жизни.
Там я, кроме очередной работы как корреспондент, приступил и к моему роману"Жертва
вечерняя". Но его первоначальный замысел пришел мне не в Париже, а в Лондоне, и совершенно так, как должно по теории"непроизвольного творчества"всегда происходить,
то есть неожиданно.
Про меня рано сложилась легенда, что я все мои романы не написал, а продиктовал. Я уже имел повод оговариваться и поправлять это — в общем неверное — сведение. До 1873 года я многое из беллетристики диктовал, но с
того года до настоящей минуты ни одна моя, ни крупная, ни мелкая вещь, не продиктована, кроме статей. «Жертва
вечерняя» вся целиком была продиктована, и в очень скорый срок — в шесть недель, причем я работал только с 9 до 12 часов утра. А в романе до двадцати печатных листов.
Меня поддерживало убеждение в
том, что замысел"Жертвы
вечерней"не имел ничего общего с порнографической литературой, а содержал в себе горький урок и беспощадное изображение пустоты светской жизни, которая и доводит мою героиню до полного нравственного банкротства.
Гораздо позднее, в 80-х и 90-х годах, я имел случай видеть, как «Жертва
вечерняя» находила достодолжную оценку у самых избранных читателей, в
том числе у моих собратов-беллетристов в поколениях моложе нашего.
Пикантно и
то, что"Жертва
вечерняя"был одним из первых моих романов переведен немцами, под заглавием"Abendliches Opfer", и в тамошней критике к нему отнеслись вовсе не как к порнографической вещи.
Книжка эта была, по-своему, так талантливо и ярко написана, что я посвятил ей этюд, который и появился там же, где моя"Жертва
вечерняя",
то есть в журнале"Всемирный труд", под
тем же заглавием"Запахи Парижа".
Вечер закончился
тем, что в час нашего
вечернего чая подали пиво в изящных стаканах и Дюма стал расхваливать этот"напиток богов". Пиво было венское, которое победило парижан на выставке 1867 года — так называемое дрейеровское"Le Gerbier". А мюнхенское захватило кафе и пивные бульваров уже позднее, в 80-х и особенно в 90-х годах.
С
тех пор мы нигде не видались, и только раз я получил от нее — уже не помню где — письмо по поводу моего — романа"Жертва
вечерняя", который она прочла только что в немецком переводе.
А мои итоги как романиста состояли тогда из четырех повествовательных вещей:"В путь-дорогу", куда вошла вся жизнь юноши и молодого человека с 1853 по 1860 год, затем оставшихся недоконченными"Земских сил", где матерьялом служила тогдашняя обновляющаяся русская жизнь в провинции, в первые 60-е годы;"Жертва
вечерняя" — вся дана петербургским нравам
той же эпохи и повесть"По-американски", где фоном служила Москва средины 60-х годов.
Его, стало быть, не смутило
то, что у него же в журнале так"прошлись"насчет"Жертвы
вечерней".
Моя кузина С.Л.Баратынская, урожденная Боборыкина, с которой у нас оборвалась переписка из-за романа"Жертва
вечерняя",
тем временем умерла в чахотке. Ее муж скоропостижно умер в вагоне, вернувшись из Москвы, и хотя в их браке не было особенной нежности, но это так на нее подействовало, что она вдруг бросила светскую жизнь, заперлась дома, стала читать серьезные книжки и нажила скоротечный туберкулез.
Она поэту подарила // Младых восторгов первый сон, // И мысль об ней одушевила // Его цевницы первый стон. // Простите, игры золотые! // Он рощи полюбил густые, // Уединенье, тишину, // И ночь, и звезды, и луну, // Луну, небесную лампаду, // Которой посвящали мы // Прогулки средь
вечерней тьмы, // И слезы, тайных мук отраду… // Но нынче видим только в ней // Замену тусклых фонарей.
Неточные совпадения
Огонь потух; едва золою // Подернут уголь золотой; // Едва заметною струею // Виется пар, и теплотой // Камин чуть дышит. Дым из трубок // В трубу уходит. Светлый кубок // Еще шипит среди стола. //
Вечерняя находит мгла… // (Люблю я дружеские враки // И дружеский бокал вина // Порою
той, что названа // Пора меж волка и собаки, // А почему, не вижу я.) // Теперь беседуют друзья:
И в мыслях его пробудились
те чувства, которые овладели им, когда он был <у> Гоброжогло, [
То есть Костанжогло.] и милая, при греющем свете
вечернем, умная беседа хозяина о
том, как плодотворно и полезно занятье поместьем.
Досада ли на
то, что вот не удалась задуманная назавтра сходка с своим братом в неприглядном тулупе, опоясанном кушаком, где-нибудь во царевом кабаке, или уже завязалась в новом месте какая зазнобушка сердечная и приходится оставлять
вечернее стоянье у ворот и политичное держанье за белы ручки в
тот час, как нахлобучиваются на город сумерки, детина в красной рубахе бренчит на балалайке перед дворовой челядью и плетет тихие речи разночинный отработавшийся народ?
Тут втягивает; тут конец свету, якорь, тихое пристанище, пуп земли, трехрыбное основание мира, эссенция блинов, жирных кулебяк,
вечернего самовара, тихих воздыханий и теплых кацавеек, натопленных лежанок, — ну, вот точно ты умер, а в
то же время и жив, обе выгоды разом!
Maman уже не было, а жизнь наша шла все
тем же чередом: мы ложились и вставали в
те же часы и в
тех же комнатах; утренний,
вечерний чай, обед, ужин — все было в обыкновенное время; столы, стулья стояли на
тех же местах; ничего в доме и в нашем образе жизни не переменилось; только ее не было…