Неточные совпадения
Были талантливые дилетанты, например тогдашний университетский „синдик“ (
член правления) Алферьев, хороший комик.
Михаил Мемнонов, по прозвищу Бушуев, сделался и для меня и для моих товарищей как бы
членом нашей студенческой семьи. Ему самому
было бы горько покидать нас. Отцу моему он никогда не служил, в деревне ему
было делать нечего. В житейском обиходе мы его считали"мужем совета"; а в дороге он тем паче окажется опытнее и практичнее всех нас.
Члены русской корпорации жили только"своей компанией", с буршами-немцами имели лишь официальные сношения по Комману, в разных заседаниях, вообще относились к ним не особенно дружелюбно, хотя и
были со всеми на «ты», что продолжалось до того момента, когда русских подвергли остракизму.
"Академическая Мусса"объединяла профессоров со студентами, и студенты
были в ней главные хозяева и распорядители. Представительство
было по корпорациям. Я тогда уже ушел из бурсацкой жизни, но и как"дикий"имел право сделаться
членом Муссы. Но что-то она меня не привлекла. А вскоре все"рутенисты"должны
были выйти из нее в полном составе после того, как немцы посадили и их и нас на"ферруф".
Это
был один из
членов обширной семьи местных купцов. Отец его — кажется, еще державшийся старообрядчества —
был в делах с известным когда-то книгопродавцем и издателем Ольхиным как бумажный фабрикант, а к Ольхину, если не ошибаюсь, перешли дела Смирдина и собственность"Библиотеки для чтения", основанной когда-то домом Смирдина, под редакцией Сенковского — "барона Брамбеуса".
В труппе он занимал исключительное место, как бы «вне конкурса» и выше всяких правил и обязанностей,
был на «ты» с Федоровым, называл его «Паша», сделался — отчасти от отца, а больше от удачной игры — домовладельцем,
членом дорогих клубов, где вел крупную игру, умел обставлять себя эффектно, не бросал своего любительства, как рисовальщик и даже живописец, почему и отличался всегда своейгримировкой, для которой готовил рисунки.
Кавелин видел меня тогда, кажется, в первый раз, но фамилию мою знал и читал если не"Однодворца", то комические сцены, которые я напечатал перед тем в журнале"Век", где он
был одним из пайщиков и
членов редакции.
Кто бы сказал мне тогда, что с этим профессором, которого на экзаменах боялись как огня, мы
будем так долго водить приятельство как
члены шекспировского кружка, и что он в 1900 году
будет произносить на моем 40-летнем юбилее одну из приветственных речей?
К"Современнику"я ни за чем не обращался и никого из редакции лично не знал;"Отечественные записки"совсем не собирали у себя молодые силы. С Краевским я познакомился сначала как с
членом Литературно-театрального комитета, а потом всего раз
был у него в редакции, возил ему одну из моих пьес. Он предложил мне такую плохую плату, что я не нашел нужным согласиться, что-то вроде сорока рублей за лист, а я же получал на 50 % больше, даже в"Библиотеке", финансы которой
были уже не блистательны.
Пока не
было еще повода устранять его; но к концу года он уже не состоял ни в
членах редакции, ни в постоянных сотрудниках.
Это
были Г.Н.Вырубов (впоследствии издатель в Париже журнала"Philosophic Positive") и его приятель магистрант ботаники, А.Н.Петунников, еще недавно здравствовавший, как
член Московской городской управы.
Он мог без устали, изо дня в день работать до шестнадцати часов и никуда не ходил, кроме заседаний «Института», где
был уже
членом по разряду «Надписей и литературы» (и где его приятелем
был Ренан), и визитов к вдове Огюста Конта — престарелой и больной; к ней и наш Вырубов являлся на поклон и, как я позднее узнал, поддерживал ее материально.
Преподавание драматического искусства находилось при мне в руках четырех"сосьетеров": (постоянных
членов труппы) Сансон, Ренье, Брессан и посредственный актер Тальбо. Отдел этот составлял маленькое"государство в государстве". Главное начальство в лице директора, композитора Обера, ни во что не входило. Но я все-таки должен
был явиться и к Оберу — попросить позволения посещать классы декламации, которое он мне сейчас же и дал.
Все эти
члены тогдашней оппозиции обходились с Гамбеттой как с равным, хотя он
был еще тогда только газетный репортер и адвокат с очень малой практикой. Но он уже приобрел известность оратора на сходках молодежи Латинского квартала. Его красноречие уже лилось рекой, всего чаще в тогдашнем Cafe Procope — древнем кафе (еще из XVIII века), теперь уже там не существующем.
В Англии это учение нашло себе горячего последователя в некоем Конгриве, и Джордж Элиот вместе с несколькими своими друзьями сделалась
членом этой церкви. Конгрива я не видал и не искал его знакомства, но он, если не ошибаюсь,
был еще жив и проживал в Лондоне.
Из
членов этой"позитивной"общины самым талантливым и общительным
был писатель (и по профессии адвокат) Фредерик Гаррисон, к которому я также имел письмо из Парижа.
Зала заседаний сохраняет и по сей день свою средневековую обшивку деревом. Она узка и тесна для числа
членов. Если б в ней
был амфитеатр, как во всех остальных парламентах, то депутатам хватило бы сидений. Но"священная"традиция для истого британца выше всего. И часть депутатов обречена
была на обязательное манкирование заседаний.
Приглашение обедать в клуб
есть первая форма вежливости англичанина, как только вы ему сделали визит или даже оставили карточку с рекомендательным письмом. Если он холостой или не держит открытого дома, он непременно пригласит вас в свой клуб. Часто он
член нескольких, и раз двое моих знакомых завозили меня в целых три клуба, ища свободного стола. Это
был какой-то особенно бойкий день. И все столовые оказывались битком набитыми.
Да и в мировой юстиции, особенно в City (где судьи из альдерманов, то
есть из
членов городской управы), бесплодность уголовных репрессий в мире воров и мошенников принимала на ваших глазах гомерические размеры. Когда масса так испорчена нищетой и заброшенностью, наказания, налагаемые мировыми судьями, производят трагикомическое впечатление. Я довольно насмотрелся на сцены у альдерманов и у судей других частей Лондона, чтобы
быть такого именно мнения.
Об Огареве я не слыхал у них разговоров как о
члене семьи. Он жил тогда в Женеве как муж с англичанкой, бывшей гувернанткой Лизы. Словом, они оба
были вполне свободны, могли бы развестись и жениться гражданским браком для того, чтобы усыновить Лизу. Формально у Лизы
было имя. Она значилась Огаревой, но никакого метрического свидетельства — в нашем русском смысле, потому что она ни в какой церкви крещена не
была.
Голова у Некрасова
была чрезвычайно типичная для настоящего русака из приволжских местностей. Он смотрел и в зиму 1871 года всего больше охотником из дворян — псовым или ружейным, холостяком,
членом клуба.
Михаил Иванович в это время уже сделал себе имя"по исторической части"и
был уже издатель-редактор"Русской старины". Он тоже считал себя прекрасным чтецом и даже участвовал в спектаклях. С Аристовым они наружно ладили, но между ними
был всегда тайный антагонизм. Семевский умел первенствовать, и на него косились многие
члены комитета и, когда я поступил в него, то под шумок стали мне жаловаться на него.
Над
членами Коммуны происходил тогда суд в Версальском военном суде. Я туда ездил и
был на знаменитом заседании, когда один из вожаков Коммуны
был приговорен к расстрелянию за одну записку на клочке бумаги, где стояли слова:"Flambez finances". Это значило:"Подожгите здание министерства финансов".
Мы с ним возобновили старое знакомство, но мне — увы! — нечего
было предложить ему. У меня не
было никакой новой пьесы, когда я приехал в январе 1871 года, а та комедия, которую я написал к осеннему сезону, на сцену не попала. Ее не пропустил"Комитет", где самым влиятельным
членом был Манн, ставивший свои комедии на Александрийском театре.
Напротив, Толстой (насколько мне
было это известно из разговора с его ближайшими последователями) всегда относился ко мне как к собрату-писателю с живым интересом и доказал это фактом, небывалым в летописи того"разряда"Академии, где я с 1900 года состою
членом.