Неточные совпадения
Распады брачных уз случались редко,
в виде «разъезда»; о разводах я не помню, но, наверное, они
были все наперечет; зверств и истязаний не водилось, по крайней
мере в городе.
Самый путь — около четырехсот верст на перекладных —
был большой радостью! Станции, тройки, уханье ямщика, еда
в почтовых гостиницах
в Вязниках и Владимире, дорожные встречи и все возраставшее волнение, по
мере того как мы близились к Москве.
Не помню, чтобы водился тогда
в Казани хоть один профессиональный писатель, даже из маленьких.
В Нижнем как-никак все-таки служил Авдеев; Мельников уже начинал свою карьеру беллетриста
в „Москвитянине“.
В Казани не
было даже и местного поэтика. По крайней
мере в тогдашнем монде мне не приводилось встретить ни единого.
Нельзя сказать, чтобы тогдашняя барщина (по крайней
мере у отца) подъедала хозяйство самих крестьян. Она усиливалась
в рабочую пору, но если выгоняли на работу лишний раз против положения (то
есть против трех-четырех дней
в неделю), то давались потом льготные дни или устраивали угощение, род „помочи“.
Замысел"Однодворца", написанного
в усадьбе отца,
был уже совсем свой, нисколько не навеянный ни впечатлениями сцены, ни мотивами тогдашней беллетристики, по крайней
мере никаким определенным произведением.
Вообще, я уже и тогда должен
был помириться с тем фактом, что нравы пишущей братии по этой части весьма и весьма небезупречны. Таких алкоголиков — и запойных, и простых, — как
в ту"эпоху реформ", уже не бывало позднее среди литераторов, по крайней
мере такого"букета", если его составить из Мея, Кроля, Григорьева и Якушкина, знаменитого"ходебщика", позднее моего сотрудника.
Почему
в шести? Потому, что на каждый период: гимназия — Казань — Дерпт — надо
было дать по крайней
мере около двадцати печатных листов.
Не могу сказать, чтобы меня не замечали и не давали мне ходу. Но заниматься мною особенно
было некому, и у меня
в характере нашлось слишком много если не гордости или чрезмерного самолюбия, то просто чувства
меры и такта, чтобы являться как бы"клиентом"какой-нибудь знаменитости, добиваться ее покровительства или читать ей свои вещи, чтобы получать от нее выгодные для себя советы и замечания.
Сенатора Цеэ я не встречал целые десятки лет и вдруг как-то, уже
в начале XX века, столкнулся с ним у знакомых. Он сейчас же узнал меня, наговорил мне разных любезностей и поразил своей свежестью. А он
был по меньшей
мере старше меня на пятнадцать — восемнадцать лет.
В Петербурге
в начале 70-х годов мы возобновили знакомство, но поводом к тому — для меня по крайней
мере —
было то, что оставалось еще что-то ему заплатить.
И стал он похаживать
в редакцию, предлагал статьи, очень туго их писал, брал, разумеется, авансы,
выпивал, где и когда только мог, но
в совершенно безобразном виде я его (по крайней
мере у нас) не видал.
Некрасов
был еще
в полном расцвете своего таланта, так же как и Салтыков, который тогда только и начал давать
меру своего сатирического дарования и беспощадного обличения тогдашней русской жизни.
В школе старика Рикура я слышал самую высшую"читку"(как у нас говорят актеры) и знакомился по его интересным, живым рассказам со всей историей парижских театров, по меньшей
мере с эпохи июльской революции, то
есть за целых тридцать пять лет.
А кутить за городом,
в Ричмонде и других местах, объедаться и напиваться на бесконечных обедах
в воскресенье — это можно! И я помню, как на таком загородном пикнике (куда я
был приглашен) за столом сидели три часа, подавали, между прочим, до шести рыб и по крайней
мере до двенадцати сортов разных вин!
Я вспомнил тогда, что один из моих собратов (и когда-то сотрудников), поэт Н.
В.Берг, когда-то хорошо
был знаком с историей отношений Тургенева к Виардо, теперь только отошедшей
в царство теней (я пишу это
в начале мая 1910 года), и он
был того мнения, что, по крайней
мере тогда (то
есть в конце 40-х годов), вряд ли
было между ними что-нибудь серьезное, но другой его бывший приятель Некрасов
был в ту же эпоху свидетелем припадков любовной горести Тургенева, которые прямо показывали, что тут
была не одна"платоническая"любовь.
Как это часто бывает,
в Герцене человек,
быть может,
в некоторых смыслах стоял не на одной высоте с талантом, умом и идеями. Ведь то же можно сказать о таком его современнике, как Виктор Гюго и
в полной
мере о Тургеневе. И
в эти последние месяцы его жизни у него не
было и никакой подходящей среды, того «ambiente», как говорят итальянцы, которая выставляла бы его, как фигуру во весь рост, ставила его
в полное, яркое освещение.
Хотя то содержание, какое Корш предложил мне на расходы, по нынешнему времени
было слишком скромно, но я все-таки хотел исполнить,
в меру возможности, то, что входило
в мою обязанность. Для этого надо
было получить ход к немцам и выхлопотать себе права специального корреспондента.
Один
в этом списке Л.Н.Толстой кончил дни свои на родине и никогда не покидал ее как изгнанник. Но разве он также не
был"нелегальным"человеком
в полной
мере? И если его не судили и не сослали без суда, то потому только, что власть боялась его популярности и прямо не преследовала его, но все-таки он умер официально отлученным от государственно-полицейской православной церкви.
Но Христос знал, что он хотел сделать (как и сказано в Евангелии), он велел всем сесть кру́гом [Ударение Толстого.] и научил учеников предлагать другим то, что у них было, и говорить другим, чтобы они делали то же. И тогда вышло то, что когда все те, у которых были запасы, сделали то же, что ученики Христа, т. е. свое предлагали другим, то все
ели в меру, и когда обошли круг, то досталось и тем, которые не ели сначала. И все насытились, и осталось еще много хлеба, так много, что собрали 12 корзин.
Неточные совпадения
Хлестаков. Оробели? А
в моих глазах точно
есть что-то такое, что внушает робость. По крайней
мере, я знаю, что ни одна женщина не может их выдержать, не так ли?
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и
в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да
есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать, что он такое и
в какой
мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но
в это время дверь обрывается и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Иной городничий, конечно, радел бы о своих выгодах; но, верите ли, что, даже когда ложишься спать, все думаешь: «Господи боже ты мой, как бы так устроить, чтобы начальство увидело мою ревность и
было довольно?..» Наградит ли оно или нет — конечно,
в его воле; по крайней
мере, я
буду спокоен
в сердце.
Пир кончился, расходится // Народ. Уснув, осталися // Под ивой наши странники, // И тут же спал Ионушка // Да несколько упившихся // Не
в меру мужиков. // Качаясь, Савва с Гришею // Вели домой родителя // И
пели;
в чистом воздухе // Над Волгой, как набатные, // Согласные и сильные // Гремели голоса:
«
Пей, вахлачки, погуливай!» // Не
в меру было весело: // У каждого
в груди // Играло чувство новое, // Как будто выносила их // Могучая волна // Со дна бездонной пропасти // На свет, где нескончаемый // Им уготован пир!