Неточные совпадения
С отцом мы простились в Липецке, опять в разгар водяного сезона. На бал 22 июля съезд
был еще больше прошлогоднего, и ополченские
офицеры в серых и черных кафтанах очутились, разумеется, героями. Но, повторяю, в обществе среди дам и девиц никакого подъема патриотического или даже гуманного чувства! Не помню, чтобы они занимались усиленно и дерганьем корпии, а о снаряжении отрядов и речи не
было. Так же все танцевали, амурились, сплетничали, играли в карты, ловили женихов из тех же ополченцев.
В ту зиму уже началась Крымская война. И в Нижнем к весне собрано
было ополчение. Летом я нашел больше толков о войне; общество несколько живее относилось и к местным ополченцам. Дед мой командовал ополчением 1812 года и теперь ездил за город смотреть на ученье и оживлялся в разговорах. Но раньше, зимой. Нижний продолжал играть в карты, давать обеды, плясать, закармливать и запаивать тех
офицеров, которые попадали проездом, отправляясь „под Севастополь“ и „из-под Севастополя“.
Но больным Дружинина нельзя еще
было назвать. Хорошего роста, не худой в корпусе, он и дома одевался очень старательно. Его портреты из той эпохи достаточно известны. Несмотря на усики и эспаньолку (по тогдашней моде), он не смахивал на отставного военного, каким
был в действительности как отставной гвардейский
офицер.
Имение Обуховка (более трехсот душ), отошедшее на волю по завещанию моего деда,
было ему пожаловано (тогда еще только в количестве ста с чем-то душ) при воцарении императора Павла как"гатчинскому"
офицеру, сейчас же переведенному в Преображенский полк.
"Однодворец"после переделки, вырванной у меня цензурой Третьего отделения, нашел себе сейчас же такое помещение, о каком я и не мечтал! Самая крупная молодая сила Александрийского театра — Павел Васильев — обратился ко мне. Ему понравилась и вся комедия, и роль гарнизонного
офицера, которую он должен
был создать в ней. Старика отца, то
есть самого"Однодворца", он предложил Самойлову, роль старухи, жены его, — Линской, с которой я (как и с Самойловым) лично еще не
был до того знаком.
Самым ярким пятном исполнения вышла игра Васильева. Он
был"вылитый"гарнизонный
офицер из кантонистов. Его фигура, тон, говор, движения, подергиванье плечами, короткое отплевыванье вбок при курении — все это
была сама жизнь. Играл он свою роль с большой охотой, и ничего лучшего никакой автор, даже и избалованный, не мог бы желать и требовать.
Она и ее муж,
офицер Квадри (недавно умерший), страстно любили театр и готовы
были играть всегда, везде и какие угодно роли.
У Балакирева я в первый раз увидал и Мусоргского. Их тогда
было два брата: один носил еще форму гвардейского
офицера, а другой, автор"Бориса Годунова", только что надел штатское платье, не оставшись долее в полку, куда вышел, если не ошибаюсь, из училища гвардейских подпрапорщиков.
По внешности имел он совершенно штатский вид, а незадолго перед тем он носил еще военную форму инженера путей сообщения, то
есть каску, аксельбанты и шпоры. Тогда"путейцы"считались
офицерами и воспитание получали кадетское.
Встретился я с ним уже много лет спустя, когда он потолстел и стал хромать,
был уже любимцем Гостиного двора,
офицеров и чиновников, писал кроме очерков и рассказов и бытовые пьески, сделал себе и репутацию вивёра, любящего кутнуть, способного произвести скандалец где-нибудь у немцев, в Шустер-клубе.
Но публика не
была так избалована, как теперь. Она состояла из самых отборных слоев столицы и держала себя чинно. Почти каждый вечер в придворной ложе сидел какой-нибудь эрцгерцог. Император появлялся редко. Цены кресел (даже и повышенные) составляли каких-нибугД. 50–60 % нынешних.
Офицеры и студенты пользовались дешевыми местами стоячего партера, позади кресел.
Ходили мы и в революционно-народный клуб"Anton — Martin", где каждый вечер происходили сходки и произносились замечательные речи. Постоянно туда ходили унтер-офицеры и заражались бунтарскими идеями. Это
была своего рода практическая школа"пронунсиа-миенто", но нам она давала разнообразный материал для знакомства с тем, от чего старая Испания трещала по швам.
Довольно пикантно вышло это словопрение: я, никогда не являвшийся на поклон к Герцену, и такой вот его зоил, который, наверно, значился в числе заядлых герценистов и способен
был из
офицера русской службы очутиться в довудцах польского восстания.
И когда он впервые заговорил при мне, я
был удивлен, что из такой крупной фигуры, да еще в военной форме, выходит голос картаво-теноровый, совсем не грозный и не внушительный, с манерой говорить прусского
офицера или дипломата.
И везде, где я находил войска, чувствовалась большая растерянность. Солдаты из"мобилен",
офицеры совсем не внушительного вида, настроение местных жителей — все это не внушало никакого доверия, и за бедную Французскую республику
было обидно и больно.
Но не он один
был заправилой в клубе. В комитете председательствовал М.И.Семевский, тоже мой старый знакомый. Я помнил его еще гвардейским
офицером, когда он в доме Штакеишнейдера отплясывал мазурку на том вечере, где я, еще студентом, должен
был читать мою первую комедию"Фразеры", приехав из Дерпта на зимние вакации.
Вторую половину 60-х годов я провел всего больше в Париже, и там в Латинском квартале я и ознакомился с тогдашней очень немногочисленной русской эмиграцией. Она сводилась к кучке молодежи, не больше дюжины, — все «беженцы», имевшие счеты с полицией.
Был тут и
офицер, побывавший в польских повстанцах, и просто беглые студенты за разные истории;
были, кажется, два-три индивида, скрывшиеся из-за дел совсем не политических.
Первого из них я уже не застал в Ницце (где я прожил несколько зимних сезонов с конца 80-х годов); там он приобрел себе имя как практикующий врач и
был очень популярен в русской колонии. Он когда-то бежал из России после польского восстания, где превратился из артиллерийского
офицера русской службы в польского"довудца"; ушел, стало
быть, от смертной казни.