Хуже всего — узкая тенденциозность, однотонный колорит мнений, чувств, оценок. Быть честным — не значит еще ходить вечно в шорах, рабски служа известному лозунгу без той смелости, которую я всегда считал высшей
добродетелью писателя.
Неточные совпадения
С Рикуром я долго водил знакомство и, сколько помню, посетил его и после войны и Коммуны. В моем романе"Солидные
добродетели"(где впервые в нашей беллетристике является картина Парижа в конце 60-х годов) у меня есть фигура профессора декламации в таком типе, каким был Рикур. Точно такого преподавателя я потом не встречал нигде: ни во Франции, ни в других странах, ни у нас.
Наке послужил мне моделью лица, введенного мною впоследствии в роман"Солидные
добродетели". Узнать его было нетрудно, и я, набрасывая этот портрет, ничего не преувеличивал и относился к самому оригиналу симпатично.
Водил он знакомство и с тогдашними русскими эмигрантами, с той компанией, которая жила коммуной и занималась отчасти сапожным ремеслом: бывший кавалерист Озеров, некий Т. и тот Сомов, который попал ко мне в секретари и похож был очень на Ломова, являющегося также в"Солидных
добродетелях".
Это были"Солидные
добродетели". Я написал всего еще одну главу, но много говорил об этой работе с доктором Б. Он желал мне сосредоточиться и поработать не спеша над такой вещью, которая бы выдвинула меня как романиста перед возвращением на родину.
Тут мы с ним и простились. В"Солидных
добродетелях"и он и"Гамлет — Кёлликер"послужили мне моделями двух фигур в тех местах романа, где действие переносится в Вену.
В Берлине, где я уже стал писать роман"Солидные
добродетели", получил я совершенно нежданно-негаданно для меня собственноручное письмо от Н.А.Некрасова, в котором он просил у меня к осени 1870 роман, даже если он и не будет к тому времени окончен, предоставляя мне самому выбор темы и размеры его.
Писал я с самого начала кампании почти что ежедневно, но мне сильно не хотелось бросить и роман"Солидные
добродетели", и я продолжал, так сказать,"на биваках"писать его.
Роман"Солидные
добродетели"я докончил в Риме, работая каждый день после денного изучения памятников и музеев.
У Вейнберга я познакомился с молодым, только что начавшим свою карьеру И.И.Иванюковым и сразу очень сошелся с ним. Меня привлекли сразу и внешность его, и живость ума, и ласковость тона. Он отрекомендовался как мой усердный читатель, уже проглотивший тогда все четыре части только что отпечатанных"Солидных
добродетелей".
Журнал его только что отпечатал конец моих"Солидных
добродетелей"в декабрьской книжке, и роман — судя по тому, что я слышал, — очень читался.
Эти денежные разговоры происходили во второй комнате, где Некрасов имел обыкновение в один из ящиков подзеркальника класть сторублевки, привезенные ночью из клуба. От таких уединенных бесед я воздерживался с самого приезда, тем более что получил сразу порядочную сумму за вторую половину"Солидных
добродетелей".
На этом утре я прочел заключительную главу из"Солидных
добродетелей". В публике был и М.Е.Салтыков. Он подошел ко мне до моего появления на эстраде и начал очень гневно и резко отговаривать меня от участия в организации нового клуба, идея которого принадлежала А. Г. Рубинштейну.
Некрасов после"Солидных
добродетелей"стал мне платить по 100 рублей за лист с рассказа"Посестрие". Такой гонорар считался тогда очень хорошим. Его получала такая писательница, как Хвощинская, когда я издавал"Библиотеку"еще в половине 60-х годов. Из молодых моих сверстников самый талантливый — Глеб Успенский вряд ли и тогда получал значительно больше.
Но"Солидные
добродетели"все были написаны, а не продиктованы; из"Дельцов" — первая часть и главы остальных.
Так печатались и"В путь-дорогу", и"Солидные
добродетели", и"Дельцы".
То, что было среди них более характерного, то вошло в сцены тех частей моего романа"Солидные
добродетели", где действие происходит в Париже.