Неточные совпадения
Дом мне понравился, но самый маскарад — нестерпимая скука. Если б кто хотел узнать степень глупости наших милейших молодых
людей, пусть наблюдает
за ними в маскараде. Стоят как кариатиды в своих вызолоченных касках со звездой. Подойдешь к одному из них, заговоришь… Улыбнется бараньей улыбкой, промычит не знаю
что… вот вам и все остроумие. Какие подурухи могут еще интриговать наших недорослей?..
И как она мило сердилась на молодых
людей, говоря,
что вот есть в Петербурге такие прелестные женщины, как я; а эти"pinioufs", как она выразилась (пресмешное слово!), бегают
за танцовщицами.
— Чтец, чтец! Он хоть и польского происхождения, а дикцию себе отменную выработал. Говорю вам: этим да подушкой в
люди вышел. От каждой знаменитости по автографу имеет. Тургеневские корректуры я сам у него видел. Как уж он добывает их? — неизвестно. И
за то спасибо,
что трогает сердца русских дам российской лирой. Раз он при мне с таким томлением читал"На холмах Грузии",
что даже я пожелал любить.
Что это
за человек? Дурной или хороший? Умен удивительно. Il a le don d'asseoir vos idées [У него дар обосновывать ваши собственные мысли (фр.).]. Поговоривши с ним, как-то успокоиваешься и миришься с жизнью. У меня даже голова прошла, и я вспомнила все его умные слова. Я бы никогда не сумела сказать по-русски того,
что я записала.
— Именно. Ты это чувствуешь; но чувствуешь случайно. И я уверен,
что до сих пор, если ты когда-нибудь сама с собой и сознавала это, то никогда не в состоянии была взять какую-нибудь подробность, подумать хорошенько о
человеке или об обязанности, об идее,
что ли, о
чем бы то ни было, с целью допытаться:"держишься ли ты
за что-нибудь или нет".
Поразительный урок!
Чем больше думаешь, тем больнее становится
за человека!
— Если б я не обожала так Лизавету Петровну, я бы не имела силы отдаться нашему делу. Все меня проклинают теперь. Все мне кричали:"Ты бежишь от семьи, у тебя нет сердца, ты бросаешь все привязанности из-за какой-то химеры". А
что же мне семья! Моя семья — все
люди!..
Вот
что я выслушала! Сомневаться тут нельзя.
Люди всегда знают правду; а нас, бар, всегда проводить, должно быть в наказание
за то,
что мы и добра-то не умеем делать так, как следует.
— Был у меня приятель в Париже, русский
человек из очень крупных, и мы с ним чуть-чуть не подрались из-за этого самого мира. Приятель мой объявляет решительно,
что проституции, как общественного факта, совсем и не существует.
Чем больше я в него вглядываюсь, тем яснее мне становится,
что он вылитый я. Степа соглашается со мною. Поэтому надо будет действовать больше на его ум,
чем на сердце. Я ведь не сухая, не эгоистка; но в уме моем и в моей воле нет ничего прочного. Если дать Володе поблажку, не следить
за ним, он будет несчастный
человек, когда вырастет, бросится в разные крайности.
Разговор смолк, и слышны были шаги их по лестнице. Я, грешный
человек, обогнула террасу и остановилась так,
что меня из-за трельяжа не было видно; а я их могла рассмотреть.
Степа выражается мудренее,
чем он. У г. Кроткова я ни разу не услыхала ни интеллигенции, ни инициативы, ни индифферентизма.
Чем больше я на него вглядывалась
за обедом, тем более я чувствовала,
что этот
человек — совсем новый. Он не подходит ни под один из тех типов, о которых мы не раз говорили со Степой.
Я, кажется, была с ним чересчур любезна. Собственно говоря,
что мне в этом г. Кроткове? Его никоим образом нельзя назвать приятным
человеком. Говорит он мало, и все точно про себя. Со Степой у него довольно холодные отношения. Если и существует между ними симпатия, то интеллигентная. Из-за
чего же особенно-то лезть? Все ведь это наша барская распущенность. Мы иногда хорошенько не знаем, какой нам
человек нужен, с кем сближаться и от кого бегать?
— Вы все говорите: она, т. е. какая-то сложенная из всех женщин фигура. Припомните: речь шла о вас, вот о вас, именно: о Марье Михайловне. И вот вам-то и не следует совсем волноваться, а следует жить себе попросту.
Чего вам еще больше: ум у вас есть, любите вы вашего сына, выходите замуж, будет у вас еще несколько
человек детей. Любить вас будет муж не
за психологию вашу…
Напрасно страх тебя берет, // Вслух, громко говорим, никто не разберет. // Я сам, как схватятся о камерах, присяжных, // О Бейроне, ну о матерьях важных, // Частенько слушаю, не разжимая губ; // Мне не под силу, брат, и чувствую, что глуп. // Ах! Alexandre! у нас тебя недоставало; // Послушай, миленький, потешь меня хоть мало; // Поедем-ка сейчас; мы, благо, на ходу; // С какими я тебя сведу // Людьми!!!.. уж на меня нисколько не похожи, //
Что за люди, mon cher! Сок умной молодежи!
— Много между нами есть старших и советом умнейших, но коли меня почтили, то мой совет: не терять, товарищи, времени и гнаться за татарином. Ибо вы сами знаете,
что за человек татарин. Он не станет с награбленным добром ожидать нашего прихода, а мигом размытарит его, так что и следов не найдешь. Так мой совет: идти. Мы здесь уже погуляли. Ляхи знают, что такое козаки; за веру, сколько было по силам, отмстили; корысти же с голодного города не много. Итак, мой совет — идти.
Неточные совпадения
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая,
за перо взялся, // Хотел писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего // Не вышло из пера его, // И не попал он в цех задорный //
Людей, о коих не сужу, // Затем,
что к ним принадлежу.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? //
За то ль,
что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, //
Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, //
Что ум, любя простор, теснит, //
Что слишком часто разговоры // Принять мы рады
за дела, //
Что глупость ветрена и зла, //
Что важным
людям важны вздоры, // И
что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть
человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «
Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли //
За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги стоят, потупя взор.
Он верил,
что душа родная // Соединиться с ним должна, //
Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил,
что друзья готовы //
За честь его приять оковы // И
что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; //
Что есть избранные судьбами, //
Людей священные друзья; //
Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И мир блаженством одарит.
А
что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных
людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он
за вас горой: // Он вас так любит… как родной!