Неточные совпадения
Но если можно вызывать души и говорить
с ними, они должны ведь видеть ясно всю нашу внутренность, видеть все наши чувства и мысли. Без этого
какой же толк в таком вызывании?
Стало быть, они вперед знают, что мы им ответим.
Я это понимаю. Я даже одобряю это.
Как же бы они
стали говорить со своими покойниками, если б их сердце было отдано другому? Да и
как вообще можно повторять одно и то же двум мужчинам: сначала одному повеситься на шею, замереть, клясться и божиться в бесконечной любви, потом и
с другим тем же порядком? Есть, я думаю, барыни… до двух десятков доходили!
— Послушайте, однако, мсье Домбрович, — перебила я, — я
с вами спорить не
стану, для меня все это ново, что вы говорите. Но когда я читаю роман, для меня интересно видеть: что хочет доказать автор?
Какая у него идея? Ведь без этого нельзя же.
— Вот теперь, голубчик мой,
с тобой можно говорить на человеческом языке. Ты
стала женщина —
как следует: умеешь нравиться, умеешь одеваться, умеешь жить, умеешь любить.
Народишь
с ним детей,
станешь толстая либо худая,
как щепка, роли у тебя отнимут, элевации уж нет никакой, в креслах никто о тебе и не вспомнит, вот тогда наши муженьки и бросают нас.
— Вахлаки, дрянь. А бабочки они молодые, хочется погулять.
С постыдными мужьями
какая же сласть? Если бы я позарилась на деньги и жила бы
с каким-нибудь старым хрычом,
стала бы я церемониться?
С Сенной мы поехали в какой-то переулок. Несколько иная картина: поменьше грязи, и пьяных не было. Лизавета Петровна нашла там половину женщин знакомых. Тут я насмотрелась на невозможные туалеты. Боже мой!
как ясно
становится все бездушие нашего ряжения в модные и шикарные тряпки! Отчего жалка и смешна какая-нибудь Параша или Фета в красном декольтированном платье
с ужасающими фруктами в волосах или в какой-нибудь невозможной золотой сетке? Оттого, что нет нашего уменья достигать одной и той же цели…
Она слишком, должно быть, сознавала, что
с нами нужно обойтись,
как с двумя барынями весьма эксцентрического покроя, желающими во что бы то ни
стало обозреть ее заведение.
Знаю я теперь целую сотню. Но ни одной из них я еще не вырвала. Да и что я
стану делать
с ними? Лизавета Петровна тверже меня выносит свою долю. Горячо желала бы я вселить в себя ее непоколебимую веру. Но
как?
Елену Семеновну
с ее стрижеными волосами и платьем без юбок всякий примет за нигилистку. А
какая уж она нигилистка? Да и остальные стригут волосы и кринолинов не носят. Если б я встретила кого-нибудь из них год тому назад, я бы
стала смеяться или негодовать.
Всякая женщина, предавшись чему-нибудь, что выходит из обыкновенной колеи, колет всем глаза. Да я сама, давно ли я сбросила
с себя свое бездушие? Появись я в гостиной у Софи и заговори таким языком,
каким я беседую
с Лизаветой Петровной, на меня
стали бы указывать пальцами и назвали бы, пожалуй, нигилисткой.
Нет, он не может быть выдуманным. Меня все влекло к нему. Я, в сущности, никогда не сомневалась в том, что нужно рано или поздно оборвать свою жизнь на чем-нибуив решительном, что ни для
какого дела я не имею твердых правил, что в голове у меня один сумбур, а
стало быть, на веки-вечные он и останется, если я буду мириться
с полумерами.
— Теперь другое дело, — ответил он добродушнейшим тоном. — Ты
становишься живым человеком. Тревога твоя успокаивается, ешь ты хорошо, купаешься и пьешь сыворотку. Теперь мы
с тобой тихонечко, не торопясь,
как говорится,
с прохладцей, будем калякать себе.
Я
с ним не пустилась бы в спор; я сразу же начала его побаиваться; но за то
с ним уже не
станешь,
как с другими мужчинами, вертеться вокруг одной точки и выезжать на словах.
Завтра буду себя вести
с достоинством, просто радушной хозяйкой. Этого весьма довольно. Видов у меня никаких на г. Кроткова нет.
Стало быть, не из чего"пыжиться",
как Кукшина в"Отцах и детях".
Еще одно усилие. Если во мне остались какие-нибудь силы на то, чтоб самой, без всякой мужской помощи, подняться и постичь все, что будет для него дороже меня, — я
стану учиться, я совершу чудеса, да, чудеса, только бы меня не покидала вера в самое себя! Другого исхода мне нет. На него я не могу надеяться. Он оставит меня у своего pot-au-feu,
как только я отдамся ему,
с надеждой на его поддержку.
—
С какой же
стати вы хандрите, Марья Михайловна?
"Жертва вечерняя"
стала печататься
с января 1868 года, и она в первый раз доставила мне"успех скандала", если выразиться порезче. <…> В публике на роман взглянули
как на то, что французы называют un roman à clé, то есть
стали в нем искать разных петербургских личностей, в том числе и очень высокопоставленных.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком
стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и я, // Уверен будучи душою, // Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И что потом
с улыбкой злою // Не
станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
Как он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, //
С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна
стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
Тентетникову показалось, что
с самого дня приезда их генерал
стал к нему как-то холоднее, почти не замечал его и обращался
как с лицом бессловесным или
с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою;
с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее
становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.