Неточные совпадения
Дали мне чаю. Я прислушалась:
разговор шел о какой-то повести. Ничего я не понимала; а удалиться нельзя
было: все еще сидели около чайного стола.
Он не рисовался. Все это сказано
было шутливым тоном. Некоторые слова произносил он особенно смешно. Я отдохнула от пыхтения г. Гелиотропова. Я чувствовала, что этот Домбрович очень умный человек и, вероятно, с талантом, потому что он une célébrité [знаменитость (фр.).]. И говорить мне
было с ним легко. Он меня не забрасывал словами. Никаких Спиноз и Тимофей Николаевичей не явилось в
разговоре. Главное: mon ignorance ne perèait pas [мое невежество не обнаруживалось (фр.).].
Но эта мягкость, в сущности, смутила меня еще более. Мне делалось все больше и больше совестно, что вот
есть же у нас порядочные люди, хоть и сочинители; а мы их не знаем. Да это бы еще не беда. Мы совсем не можем поддерживать с ними серьезного
разговора. Этот Домбрович
был очень мил, не подавляя меня своим превосходством; но ведь так каждый раз нельзя же. Унизительно, когда с вами обходятся, как с девочкою, и говорят только о том, что прилично вашему возрасту.
Я сумела как подойти. Я вспомнила: в первый
разговор у меня он сказал с некоторой горечью, что он не может
быть знаком с молодыми сочинителями. Я подумала:"Он, наверно, намекал на этих нигилистов".
Он — длинный-предлинный. По-французски говорит преуморительно. Как
есть курляндский барон. Танцевать с ним очень удобно. Напрасно Домбрович беспокоился. Этот Вальденштуббе всегда питал ко мне великое уважение. Когда посадит на место, отвесит каждый раз низкий, пренизкий поклон. По части
разговоров сей корнет больше мне все предлагает свои услуги в верховой езде.
Мне
было и досадно, и приятно, что Домбрович выпутался. Но я не хотела уже сводить опять
разговора на самое себя. В самом деле, точно навязываться ему. Он это понял и заговорил о другом.
Неужели мы с Домбровичем
будем продолжать такие философические
разговоры? Вот уже третья неделя, как в моей тетради больше почти ничего нет. Ну что ж такое. Он меня учит уму-разуму. Он мне глаза открывает…
Не нужно мне
будет ни света, ни выездов, ни Домбровичей, ни философических
разговоров!
Разговор Домбровича со Степой
был точь-в-точь бабушкин ящик: отделано умно, но как-то старомодно.
Степа уже заметил во мне большую перемену. Он почти не вдается со мною в
разговоры. Я его
было начала допрашивать о Лизавете Петровне. Мне хотелось знать его взгляд; мне хотелось прежде всего говорить об ней как можно больше…
На этот раз у меня язык уже больше развязался; но все-таки главную нить
разговора вела Лизавета Петровна. На ее лице я прочла начало какой-то новой тревоги, нового скорбного чувства. Ей неловко становилось, может
быть, от этих салонных форм в таком месте!
Мы не обращали на себя внимание четырех играющих девиц, кроме разве маленькой француженки. Ей нужно
было с кем-нибудь болтать. Она кидала в
разговор отрывочные фразы, точно будто тоже знает нас давным-давно. Amanda обращалась ко мне больше, чем к Лизавете Петровне.
Я еще не
была в этих"убежищах". Лизавета Петровна обещалась свезти меня. После
разговора со Степой мне еще необходимее знать их хорошенько.
Стена вместо поддержки отнимал у меня последнюю надежду. Я ничего ему не возражала. Мне хотелось, чтобы он высказался как можно полнее. Этот
разговор должен
был привести меня к приговору, — и я его ждала…
Я до сих пор
была очень равнодушна к трем вещам: к природе, к музыке и к стихам. Для меня это
были просто слова, попадающиеся иногда в книжках, иногда в салонных
разговорах.
Сегодня сижу я у себя в гостиной и зубрю. Дверь на террасу
была отворена: я слышу громкий
разговор в Степином кабинете.
Разговор смолк, и слышны
были шаги их по лестнице. Я, грешный человек, обогнула террасу и остановилась так, что меня из-за трельяжа не
было видно; а я их могла рассмотреть.
— Коли ты слышала наш
разговор, тем лучше. Тебе, стало
быть, следует теперь изменить взгляды Кроткова на русских женщин.
За обедом Кротков говорил все об еде. Рассказывал разные кушанья. Точно будто другого и
разговора нет. Русской кухни он не любит. Обычай
есть пирожки считает нелепым; но зато одобряет водку перед обедом. И все это без всяких ученых объяснений, а так, просто."Нашел, мол, стих говорить об еде — поговорим об еде".
— Мы, однако, удалились от
разговора, — начала я поспокойнее. — Вы, стало
быть, против материнского воспитания?
Я опять в большом расстройстве. Я точно потеряла равновесие. Вместо того, чтобы работать, сижу и Бог знает об чем думаю. Не знаю: лень ли это, или новое сомнение в своих силах… Вот уже несколько дней, как я избегаю
разговоров со Степой. Он, может
быть, и замечает во мне странное настроение, но ничего не говорит. Мне противно самой. Дело у меня из рук валится. Чуть сяду за книжку, и сейчас полезут в голову глупые вопросы: «Зачем ты это делаешь? брось ты свое развивание, ни для кого это не нужно».
Разговор тянулся, тянулся. Я
была страшно глупа. Хваленая моя точность выражений куда-то улетела. Слова не могла сказать, не поправившись. Но он не обратил на это, конечно, никакого внимания.
Я узнала из
разговора, что он останется здесь до ноября, а может
быть, и до нового года.
— Еще бы! — сказала я и посмотрела на дядю. Он не глядел на меня. Ему
было скучно в театре. Он даже и не чувствовал моего присутствия. Я говорю это без горечи. Для него любовь
есть дело законное и семейное. Настроения минуты он не признает. Немой
разговор чувства ему не нужен.
Разговор был в гостиной. Я побежала в спальню, взяла со столика свой журнал, чернильницу и перо.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий
разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий
разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Мы все учились понемногу // Чему-нибудь и как-нибудь, // Так воспитаньем, слава богу, // У нас немудрено блеснуть. // Онегин
был, по мненью многих // (Судей решительных и строгих), // Ученый малый, но педант. // Имел он счастливый талант // Без принужденья в
разговоре // Коснуться до всего слегка, // С ученым видом знатока // Хранить молчанье в важном споре // И возбуждать улыбку дам // Огнем нежданных эпиграмм.
Он
был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не
был удивлен, // Когда его увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый
разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их
разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о своей родне, // Конечно, не блистал ни чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни умом, // Ни общежития искусством; // Но
разговор их милых жен // Гораздо меньше
был умен.