Неточные совпадения
Во-первых, она говорила так, как мы не умеем говорить по-французски. Не
то чтобы она очень картавила, не
то чтоб она употребляла какие-нибудь мудреные
слова; но в ее жаргоне есть что-то особенное… ну прелесть, прелесть!
Что это за человек? Дурной или хороший? Умен удивительно. Il a le don d'asseoir vos idées [У него дар обосновывать ваши собственные мысли (фр.).]. Поговоривши с ним, как-то успокоиваешься и миришься с жизнью. У меня даже голова прошла, и я вспомнила все его умные
слова. Я бы никогда не сумела сказать по-русски
того, что я записала.
Этот граф приходится как-то родственником Вениаминовой. Он сочиняет разные романсы. Кажется, написал целую оперу. Он такого же роста, как Домбрович, только толще и неуклюжее его. Лицо у него красное, губастое, с бакенбардами и нахмуренными бровями.
Словом, очень противный. С Домбровичем он на ты. Подсел ко мне, задрал ноги ужасно и начал болтать всякий вздор. Его jargon в
том же роде, как у Домбровича, но только в десять раз грубее. Он как сострит, сейчас же и рассмеется сам. А мне совсем не было смешно.
Изберете вы одного из претендентов, ну, первый год, может быть, вам будет казаться, что вы в эмпиреях (откуда он эти
слова выдумывает!), но потом потянется опять
та же самая канитель, какую вы и теперь имеете удовольствие проделывать, с прибавкою одуряющей тоски, неразлучной с замужеством.
Если же они продолжают ездить в свет, продолжают нравиться, блистать,
то, поверьте, они живут со своими мужьями только для блезиру (вот еще
слово!), для видимости.
Если бы каждый законный брак Афанасия Иваныча с Пульхерией Ивановной был в
то же время так же прекрасен, как любовь Петрарки и Лауры, я бы ни
слова не сказал.
Я ему написала в записке, что он сделал преступление! Но полно, так ли это! Бросить
слово легко; но доказать его не так-то! Самый поступок не есть же преступление. Ну, увлекись я в эту минуту немножко больше. Будь он помоложе, посвежее… Как знать? Я бы, вероятно, тоже плакала на другой день; но его бы не обвиняла. Презирала бы только себя. Значит, дело тут не в
том, что случилось, а в
том, как случилось.
— Святая, с полочки снята. Куда же мне против вас, мамочка моя. Вы, одно
слово, — богиня! Мне перед вами немножко совестно было в
ту субботу, а перед
теми барынями, что же!.. Они грешат-то больше нас, грешных. У них ведь мужья есть. И
то сказать: мужья-то вахлаки!
После танцев мы ужасно хохотали. Мужчины и, разумеется, первый — мой сочинитель начали писать русские акростихи на разные неприличные
слова. Выходило ужасно смешно. Домбрович рассказывает, что несколько лет
тому назад они всегда собирались с разными литераторами и целые вечера забавлялись этим.
— Полно, Маша. Брось ты эти
слова, никто никого не имеет права презирать! Ты могла бы сама выгнать меня за
то, что я позволил себе насильно ворваться в твою интимную жизнь…
Когда я осталась одна, у меня точно камень спал с груди. Степа сразу принес с собою
то, чего ни во мне, ни около меня и в помине не было: чистый воздух, честные и добрые
слова.
Я слушала.
То, что говорила Лизавета Петровна, было вовсе не ново для ума; но не в самых
словах заключалась сила, а в
том, как они говорились…
— Да ты не жантильничай! Я себе никогда не прощу, если ты, поживя здесь в Петербурге, уедешь, оставшись для меня таким же сфинксом, как и в первый день. Я понимаю, что все хорошие
слова о возрождении женщины будут до
тех пор
словами, пока мы, бабы, хоть сколько-нибудь не сольемся с вашими целями. А ты ведь у меня первый номер в мужчинах!
— Трудно будет не согласиться, — решительно выговорил Степа. — Насильственных мер употреблять она не может; а если начнет действовать на Марью Васильевну убеждением,
то я тебе даю
слово, что совратительница послушает меня больше и сделает
то, что я ей скажу.
На
той самой кровати, около которой раздавалось вчера одушевленное
слово Лизаветы Петровны, сидит пара: фельдшер и девушка. Он ее обнимает, она хохочет и визжит. Остальные женщины распивают чай. Между ними тоже фельдшер. Несколько фраз, долетевших до нас, были такого сорта, какие я слышала в доме на Сенной. Лизавета Петровна была поражена! Вчера, тут же, все эти женщины выражали такое глубокое раскаяние, и хоть бы одна искра его осталась!
Помогать добрым
словом и деньгами! Я и помогаю, но кто мне поручится за
то, что я делаю все с прямой пользой? Какой у меня оселок, чтобы судить, что больше достойно помощи, что меньше? Есть ли у меня хоть одна твердая идея о
том: где источник зла, бедности, страданий и всякого мрака! Как добыть радикальное лекарство?
— Ну, теперь, Маша, пора и мне сказать тебе свое
слово,
тем более, что ты ждешь.
— Я так и знал. Она и сама не думала об этом. Ты, может быть, скажешь, что это все мужские затеи, всякие там формулы и мудреные
слова; но вот тебе доказательство необходимости определить
то, с чем борешься: ты, после самого искреннего служения, выбилась из сил и решительно не знаешь, как идти дальше.
— Выучишься хорошенько, — говорит он мне вчера, —
тому языку, на котором твой сын будет складывать
слова, и ты увидишь, что в голове твоей водворится порядок.
Вот тогда только, когда я в состоянии буду ответить каждый раз: почему мысль сложилась так, а не другим фасоном и почему она выражена
теми, а не другими
словами, — тогда только и посмею я давать выправку Володе.
Слова были знакомые, но звук их и
то, что они выражали, затрагивали во мне точно какие-то музыкальные струны.
Не в самых стихах, не в рифмах (рифм, кажется, и не было) сидела прелесть, но в
том, как живое
слово шло в сердце и будило в нем такое здоровое и прекрасное чувство жизни, красоты и радости…
— Как тебе сказать, Маша! Я страстен никогда не был, и теперь вряд ли есть во мне такой аппарат, которым можно любить, честное тебе
слово. Я человек добрый, в вульгарном смысле этого
слова. Терпимость выработал я себе долгим трудом. Сочувствие
тому, что называется человеческим прогрессом, я сделал потребностью своего существования. Все это так. Но любить мне нечем.
Я с ним не пустилась бы в спор; я сразу же начала его побаиваться; но за
то с ним уже не станешь, как с другими мужчинами, вертеться вокруг одной точки и выезжать на
словах.
Неужели я такая девчонка, такая бесхарактерная вертушка, что чуть мне кто-нибудь сказал
слово, ну и кончено, перемена декорации. Нет, тут вовсе не
то. А что же?
Для меня ясно теперь: он сказал мне настоящее
слово… Он сам
тот, который…
Но вот что я увидала еще яснее, чем в
тот раз: он не закидывает тебя мудреными
словами; но расстояние между им и женщиной неизмеримо больше, чем, например, между мной и Степой…
Я не сумею записать здесь его речи. У меня будет совсем не
тот язык, не будет его задушевности, ни его
слов. Я прибавлю от себя разные завитушки, к которым приучили меня умники.
Я слушала его не дыша, глотая каждое его
слово, и в
то же время шла дальше его
слов, думала за него…
Я его держала за руку. Мы стояли в дверях. В гостиной было светло только около стола. Лицо его белелось предо мною. В полумраке каждая его черта вырезывалась и выступала наружу. Скажи он еще одно"милостное
слово", и я бы, пожалуй, кинулась к нему. Но чему быть не следует,
того не бывает. Ведь это на сцене да в романах"на последях"лобызаются всласть… Он не Ромео, я не Юлия. Я досадила Спинозе: хотела выдержать и выдержала…
И Степа целовал мои руки, колени, обнимал меня, безумный и растерянный, рыдал, как малый ребенок;
то начинал болтать,
то кидался бегать по комнате, грыз свои ногти,
то опять на коленях умолял меня бессвязными
словами, больше криком, чем
словами.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних
слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни
слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает //
То кратким
словом,
то крестом, //
То вопросительным крючком.
Ее тревожит сновиденье. // Не зная, как его понять, // Мечтанья страшного значенье // Татьяна хочет отыскать. // Татьяна в оглавленье кратком // Находит азбучным порядком //
Слова: бор, буря, ведьма, ель, // Еж, мрак, мосток, медведь, метель // И прочая. Ее сомнений // Мартын Задека не решит; // Но сон зловещий ей сулит // Печальных много приключений. // Дней несколько она потом // Всё беспокоилась о
том.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в
том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном
слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».