Неточные совпадения
— Ну, ладно! Только смотри, Петька: я
себя не продаю ни за какие благостыни… Будь что будет — не пропаду. Но смотри, ежели отец придет
в разорение и мне нечем будет кормить его и старуху мать и ты или твои родители на попятный двор пойдете, открещиваться станете — мол, знать не знаем, — ты от меня не
уйдешь живой!
Ведь у него теперь никаких прав нет!.. Будут его «пороть». Это слово слышит он по ночам — точно кто произносит над его ухом. Мужик! Бесправный! Ссыльный по приговору односельчан! Вся судьба
в корень загублена. А
в груди трепещет жажда жизни, чувствуешь обиду и позор.
Уходит навсегда дорога к удаче, к науке, ко всему, на что он считал уже
себя способным и призванным.
Голова работала днем и ночью. Жажда покончить с
собою все росла и переходила
в ежеминутную заботу. Выздоровление шло от этого туго: опять показалось кровохарканье, температура поднялась, ночью случался бред. Он страшно похудел; но ему было все равно, — только бы
уйти «от жизни».
«Все равно погибать!.. Так лучше уже, раз не привелось покончить с
собою в лазарете, отдалить минуту расправы, если удастся попасть
в сумасшедший дом. Там или он покончит с
собою, или ему удастся, по прошествии года,
уйти от позорящего наказания. Просто оставят его
в покое и выпустят на волю, как неопасного душевнобольного».
Все, что он
в журналах и газетах читал сочувственного крестьянской самоуправе, вылетело разом и перешло
в страстное стремление —
уйти из податного сословия во что бы то ни стало, правдой или неправдой; оградить
себя службой или деньгами от нового позора.
Ему случалось пить редко, особенно
в последнее время, но раза два
в год он запирался у
себя в квартире, сказывался больным. Иногда пил только по ночам неделю-другую, — утром
уходил на службу, — и
в эти периоды особенно ехидствовал.
Мать не видала она больше суток.
В эти сорок часов и решилась судьба ее. Ей уже не
уйти от своей страсти… «Вася» взял ее всю. Только при муже или на людях она еще сдерживает
себя, а чуть осталась одна — все
в ней затрепещет,
в голове — пожар, безумные слова толпятся на губах, хочется целовать мантилью, шляпку,
в которой она была там, наверху, у памятника.
Она нарочно
услала Аксинью
в дальнюю комнату, где мать ее спала с тех пор, как она стала
себя помнить, чтобы ей самой не входить прямо к Матрене Ниловне.
В гостиной она больше овладеет
собою. Ее внезапное волнение тем временем пройдет.
На тебе: любила два года, ездила на свидания
в Нижний, здесь видалась у тебя под носом и
ушла, осрамила тебя больше, чем самое
себя»…
Ему не хотелось выставляться. Он был не один. С ним ехала Серафима. Дня за три перед тем они сели на этот пароход ночью. Она
ушла от мужа, как только похоронили ее отца, оставила письмо, муж играл
в клубе, — и взяла с
собою один чемодан и сумку.
Уже на второй день поутру начало
уходить от Теркина то блаженное состояние, когда
в груди тает радостное чувство; он даже спросил
себя раз...
— Сима! Так неладно… говорить о матери, которая
в тебе души не чаяла. Я ее весьма и весьма понимаю. Она
ушла теперь
в себя, хочет очиститься от всякой греховной нечистоты, от всякого суетного стяжания. Сухарики или другое что, но это протест совести, и мы должны отнестись к нему с почтением. Тут не одно суеверие…
За ранним обедом они опять крупно поговорили с Серафимой. Она не сдавалась. Ее злобу к Калерии нашел он еще нелепее, замолчал к концу обеда, поднялся к
себе наверх, где не мог заснуть, и
ушел в лес по дороге
в деревню Мироновку, куда он давно собирался. Узнал он
в Нижнем, что там
в усадьбе проводит лето жена одного из пайщиков его пароходного товарищества.
Этого вопроса он не испугался. Он пошел бы на женитьбу, если б так следовало поступить. Зачем обманывать самого
себя?.. И
в брачной жизни Серафима останется такою же. Пока страсть владеет ею — она не
уйдет от него; потом — он не поручится. Даже теперь,
в разгаре влечения к нему, она не постыдилась высказать свое злобное себялюбие. Предайся он ей душой и телом — у него
в два-три года вместо сердца будет медный пятак, и тогда они превратятся
в закоренелых сообщников по всякой житейской пошлости и грязи.
Теперь
в темноте леса, куда она все
уходила уже задержанной, колеблющейся поступью, она не побоится заглянуть
себе в душу…
Но Теркин уже вскочил и сейчас все вспомнил. Лег он, дождавшись Калерии,
в большом волнении. Она его успокоила, сказала, что мальчик еще жив, а остальные дети с слабыми формами поветрия. Серафима прошла прямо к
себе из лесу. Он ее не стал ждать и
ушел наверх, и как только разделся, так и заснул крепко. Не хотел он новых сцен и решил утром рано уехать
в посад, искать доктора и побывать у местных властей.
На полпути Теркин вспомнил, что на вокзале купил путеводитель. Он взял брошюрку, старался
уйти в это чтение, почувствовать
в себе русского человека, переносящегося душой к старине, когда
в вагонах не езжали, и не то что «смерды», — цари шли пешком или ехали торжественно и чинно на поклонение мощам преподобного, избавителя Москвы
в годины народных бедствий. Еще раз попенял он
себе, что не отправился пешком…
На носовой палубе сидел Теркин и курил, накинув на
себя пальто-крылатку. Он не угодил вверх по Волге на собственном пароходе «Батрак». Тот
ушел в самый день его приезда
в Нижний из Москвы. Да так и лучше было. Ему хотелось попасть
в свое родное село как можно скромнее, безвестным пассажиром. Его пароход, правда, не всегда и останавливался у Кладенца.
Сладко ему было
уходить в дремучую старину своего кровного села. Кому же, как не ей, и он обязан всем? А после нее — мужицкому миру. Без него и его бы не принял к
себе в дом Иван Прокофьич и не вывел бы
в люди. Все от земли, все! — И сам он должен к ней вернуться, коли не хочет
уйти в «расп/усту».
И опять он бобыль: ни жены, ни подруги!.. Там, пониже Казани, томится красавица, полная страсти, всю
себя отдала ему, из-за любви пошла на душегубство… Напиши он ей слово, пусти телеграмму — она прилетит сию минуту. Ведь кровь заговорит же
в нем, потянет снова к женской прелести, будет искать отклика душа и нарвется на потаскушку,
уйдет в постыдную страсть, кончит таким падением, до какого никогда не дошел бы с Серафимой.
Давным-давно выгнала бы она эту дрянную смутьянку, если б не глупый гонор брата. Видите ли, он, у смертного одра жены, обещал ей обеспечить старость Саниной няньки… Так ведь он тогда верил
в любовь и непорочность своей возлюбленной супруги… А потом? Голова-то и у братца не далеко
ушла от головы его мнимой дочки; и сколько раз Павла Захаровна язвила самое
себя вопросом: с какой стати она, умница, положила всю свою жизнь на возню с такой тупицей, как ее братец, Иван Захарыч?
Неточные совпадения
За два часа до обеда Андрей Иванович
уходил к
себе в кабинет затем, чтобы заняться сурьезно и действительно.
— Только, пожалуйста, не гневайся на нас, — сказал генерал. — Мы тут ни
в чем не виноваты. Поцелуй меня и
уходи к
себе, потому что я сейчас буду одеваться к обеду. Ведь ты, — сказал генерал, вдруг обратясь к Чичикову, — обедаешь у меня?
Максим Максимыч сел за воротами на скамейку, а я
ушел в свою комнату. Признаться, я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина; хотя, по рассказу штабс-капитана, я составил
себе о нем не очень выгодное понятие, однако некоторые черты
в его характере показались мне замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник.
— Ну, если так, — даже с некоторым удивлением ответил Свидригайлов, рассматривая Раскольникова, — если так, то вы и сами порядочный циник. Материал, по крайней мере, заключаете
в себе огромный. Сознавать много можете, много… ну да вы и делать-то много можете. Ну, однако ж, довольно. Искренно жалею, что с вами мало переговорил, да вы от меня не
уйдете… Вот подождите только…
«Не
уйти ли?» Но он не дал
себе ответа и стал прислушиваться
в старухину квартиру: мертвая тишина.