Неточные совпадения
Голос его
упал, и он, нагнувши
голову, стал искать в боковом кармане папиросницу.
Ему стало у окна немного полегче. Жар и духота
спадали. Он прошелся по нумеру, все еще в рубашке, без галстука, потом прилег на диван, подложил кожаную дорожную подушку под
голову и закурил, — так время скорее ползет. Он — не большой курильщик и за папиросу берется вот в такие минуты, когда надо убить время, а работы нет, или слишком донимает жар.
На лицо его
падало довольно свету из окна передней, — лицо моложаво-обрюзглое, овальное, бритое, кроме длинных и тонких усов; что-то актерское было в этом лице, в глазах с опухлыми веками, в прямом коротком носе, в гримасе рта. Он один во всем городе вставлял в левый глаз монокль. Темно-русые волосы заметно редели на
голове.
Взгляд его
упал на группу пассажиров, вправо от того места, где он ходил, и сейчас в
голове его, точно по чьему приказу, выскочил вопрос...
Совсем стало темно. Серафима натыкалась на пни, в лицо ей хлестали сухие ветви высоких кустов, кололи ее иглы хвои, она даже не отмахивалась. В средине груди ныло, в сердце нестерпимо жгло, ноги стали подкашиваться, Где-то на маленькой лужайке она
упала как сноп на толстый пласт хвои, ничком, схватила
голову в руки отчаянным жестом и зарыдала, почти завыла. Ее всю трясло в конвульсиях.
Он вышел, шатаясь.
Голова кружилась, в груди была острая, колющая боль. И на воздухе, — он
попал на крыльцо, — он долго не мог отдышаться и прийти в себя.
— Что это какая у меня глупая
голова!.. — прошептала вдруг Калерия, и он должен был ее поддержать: она покачнулась и чуть не
упала.
Тот, задумчиво смотревший в другую сторону, повернул к нему свое лицо, круглое, немного пухлое, моложавое лицо человека, которому сильно за сорок, красноватое, с плохо растущей бородкой. На
голове была фуражка из синего сукна. Тень козырька
падала на узкие серые глаза, добрые и высматривающие, и на короткий мясистый нос, с маленьким раздвоением на кончике.
Давно не всплывал перед ним образ Калерии… Тут и вся сцена в лесу, около дачи, промелькнула в
голове… как он
упал на колени, каялся… Разве он по-своему не хапнул, как вот этот Зверев?
Такие лудевы ставятся всегда в горах на кабарожьих тропах. В изгороди местами оставляются проходы, а в них настораживаются веревочные петли.
Попав головой в петлю, испуганная кабарга начинает метаться, и чем сильнее бьется, тем больше себя затягивает.
Слезы душили меня, я сел на диван и, не в силах говорить более,
упал головой ему на колена, рыдая так, что мне казалось, я должен был умереть в ту же минуту.
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и горькими
напастями голову? Нет на свете близкого человека, одна как перст, одна голова в поле, не с кем поговорить, не с кем посоветоваться. На другой день похорон писала к брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где лучше жить — к брату ехать не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить не приходится. Сказала Манефа:
Неточные совпадения
Из брички вылезла девка, с платком на
голове, в телогрейке, и хватила обоими кулаками в ворота так сильно, хоть бы и мужчине (малый в куртке из пеструшки [Пеструшка — домотканая пестрая ткань.] был уже потом стащен за ноги, ибо
спал мертвецки).
Я должен обратиться теперь только в одно бесчувственное орудие правосудия, в топор, который должен
упасть на
головы.
Селифан лег и сам на той же кровати, поместив
голову у Петрушки на брюхе и позабыв о том, что ему следовало
спать вовсе не здесь, а, может быть, в людской, если не в конюшне близ лошадей.
«Все устроено как можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Все уверены, что причиною его смерти несчастный случай; только комендант, которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал
головой, но ничего не сказал. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете
спать спокойно… если можете… Прощайте…»
Как орудие казни, я
упадал на
голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления…