Неточные совпадения
— Хорош! — повторила она страстным шепотом, нагнулась к нему лицом и сжала сильнее его
руку. Вася! так он мне противен… Голоса — и того не могу выносить: шепелявит, по-барски мямлит. — Она сделала гримасу. — И такого человека, лентяя, картежника, совершенную пустушку, считают отличным чиновником, важные дела ему поручали, в товарищи прокурора пролез под носом у других следователей.
Один чуть не двадцать лет на службе в уезде…
Звуки ругательного слова гулко раздались в воздухе… Учитель вскочил, схватился
одной рукой за угол кафедры, а другой оттолкнул Теркина…
Лицо Перновского становилось совсем красным, влажное от чая и душевного волнения. Глаза бегали с
одной стороны на другую; чуть заметные брови он то подымал, то сдвигал на переносице. Злобность всплыла в нем и держала его точно в тисках, вместе с предчувствием скандала. Он видел, что попался в
руки «теплых ребят», что они неспроста обсели его и повели разговор в таком тоне.
Небывалое волнение охватило ее, когда она наклонилась к нему и взяла
руку, уже налитую водой, холодную. Перед ней полумертвец, а она боится, как бы он не проник ей в душу, каким-нибудь
одним вопросом не распознал: с какими затаенными мыслями стоят они с матерью у его кровати.
Когда Серафима надела капот — голубой с кружевом, еще из своего приданого — и подошла к трюмо, чтобы распустить косу, она, при свете
одной свечи, стоявшей на ночном столике между двумя кроватями, глядела на отражение спальни в зеркале и на свою светлую, рослую фигуру, с обнаженной шеей и полуоткрытыми
руками.
Серафима сладко потянулась и свои белые обнаженные
руки закинула за спину.
Одна нога в атласной черной туфле с цветным бантом свесилась с кушетки. Муж ее возбужденно прошелся по гостиной и щелкнул несколько раз языком. С этой противной для нее привычкой она не могла помириться.
И когда он опять протянул к ней обе
руки со слащавой гримасой брезгливого рта, она отдалила его коленями и
одним движением поднялась.
— Но я так, из
рук в
руки от тебя,
одной тысячи не приму, пока ты к ней не обратишься… Да и то мне тяжко будет одолжаться из такого источника.
Теркин провел ее под
руки, но не сел рядом с ней, а стал разбирать нарезки
одной из берез.
И вдруг она, высвободив
одну руку, провела ею по своим губам, как делают бабы и деревенские девки, когда напьются квасу или проглотят стаканчик водки.
— Вот что я вам скажу, Кузьмичев, — искренней нотой начал он, кладя ему
руку на колено. — Спасибо за то, что вы меня человеком другого покроя считаете… И я перед вами кругом виноват. Зарылся…
Одно слово!.. Хорошо еще, что можно наладить дело. Угодно, чтобы я отъявился к следователю? Для этого охотно останусь на сутки.
— Охота!.. Так вот, видишь, старец-то, как помирать стал, и оставил мешочек начетчику, разумеется, мужику… фамилию я забыла… И начал этот мешок с сухариками переходить из
рук в
руки, от
одного начетчика к другому, по завещанию. Разумеется, прежние — то кусочки, от агнца-то, давно перевелись, а только крошки запекали в просвиры и резали потом на новые кусочки и сушили.
— Где ты их возьмешь? Есть ли они у тебя вот в настоящую минуту?.. Из десяти с лишком тысяч, чт/о у меня на
руках остались,
одной трети даже нет. — Додадим!
За обедом Вася не сказал ей ни
одного ласкового слова. Протяни он ей
руку, взгляни на нее помягче, и она, конечно бы, «растаяла».
Он держал ее за обе
руки и чувствовал во всем ее теле приметное трепетание. С этим трепетом и в его душу проникла нежность и умиленное чувство преклонения. Ничего такого ни
одна женщина еще не вызывала в нем.
— Не нравится тебе? Потерпи! Я долго томить не буду… Ну, ничего настоящего я не добыла… Тебе, быть может, это и на
руку?.. Кидалась даже к москательщикам…
Один меня на смех поднял. Вообразила, что найду другое что… такое же действительное… У часовщика нашла… Самый дамский инструмент… Бульдогом прозывается.
На кровати Калерия в ночной кофте, с распущенными волосами, откинулась к стене, спустила ноги и схватилась
одной рукой за левое плечо. На белье выступила кровь. Она уже не стонала и только другой
рукой силилась прикрыться одеялом.
Ни
одной минуты не смущала Теркина боязнь, как бы Серафима «не наложила на себя
рук». Он спал крепко, проснулся в седьмом часу и, когда спросил себя: «как же с ней теперь быть?» — на сердце у него не дрогнуло жалости. Прощать ей он не хотел, именно не хотел, а не то, что не мог… И жить он с ней не будет, пускай себе едет на все четыре стороны.
Она могла обозвать его
одним из тех прозвищ, что бросали ему в детстве! В глазах у него помутилось… Но
рука не поднялась. Ударить он не мог. Эта женщина упала в его глазах так низко, что чувство отвращения покрыло все остальное.
Все это вылетело у него стремительно, и пять минут спустя он уже не помнил того, что сказал.
Одно его смутно пугало: как бы не дойти опять до высшего припадка гнева и такой же злобы, какая у нее была к Калерии, и не задушить ее
руками тут же, среди бела дня.
Карлик замечал, что у барина к ней большое влечение. От его детских круглых глаз не укрылось ни
одно выражение лица Теркина, когда он говорил с Калерией, брал ее
руку, встречал и провожал ее… Только он не мог ответить за барина, какое влечение имеет он к ней: «по плоти» или «по духу».
Говоря это, он почувствовал, как умиленное чувство неудержимо влечет его к Калерии.
Руки протягивались к ней… Как бы он схватил ее за голову и покрыл поцелуями… Еще
одно мгновение — и он прошептал бы ей: «Останься здесь!.. Ненаглядная моя!.. Тебя Бог послал быть мне подругой! Тебя я поведу к алтарю!»
— На собственном пароходе изволили прибыть? — спросил приветливо настоятель, садясь около гостя, на краю дивана; взял в
руки блюдечко, потом пояснил остальным: — Василий Иваныч — хозяин парохода «Батрак», в том же товариществе… знаете, отец казначей… мы еще на ярмарку бежали… на
одном… кажется, «Бирюч» прозывается… прошлым годом?
— Наш знакомец, — заговорил еще бойчее настоятель, — извещает меня про
одно дело, касающееся обители, — он повел головою в сторону казначея, — и всячески обнадеживает насчет нашего ходатайства в губернской управе по вопросу о субсидии для училища. — Казначей крякнул. — Вдвое лестно было познакомиться! — Настоятель повернулся к гостю, указывая на него
рукой, прибавил опять в сторону казначея: — Им желательно было и нашу обитель посетить.
В креслице качель сидела и покачивалась в короткой темной кофточке и клетчатой юбке, с шапочкой на голове, девушка лет восемнадцати, не очень рослая. Свежие щеки отзывались еще детством — и голубые глаза, и волнистые светлые волосы, низко спадавшие на лоб.
Руки и ноги свои, маленькие и также по-детски пухлые, она неторопливо приводила в движение, а пальцами
рук, без перчаток, перебирала, держась ими за веревки, и раскачивала то
одной, то другой ногой.
Кончик носка мужской ботинки Саня продолжала чувствовать и не отнимала своей ножки; она застыла в
одной позе и только правой
рукой подносила ко рту ложку со щами.
Сане не хочется подпевать. Она откинулась на спинку стула. Ее левая
рука совсем во власти Николая Никанорыча. Он подносит ее высоко к своим губам и целует. Это заставило ее выпрямиться, а потом нагнуть голову. Кажется, она его поцеловала в щеку… так прямо, при тетке. Но будь они
одни, она бы схватила его за голову и расцеловала бы. Сердит и страшен Говор волн… разливается тетка, и голос ее замирает на последнем двустишии: Прости, мой друг! Лети, мой челн!
Ему не сиделось на месте. Он начал прохаживаться мимо клумб по
одной из аллей четырехугольника и, от чувства душевного довольства, потирал беспрестанно
руки.
Чуть-чуть дотронулся он до ее
руки, немного ниже локтя. Серафима, точно от укола, повернулась к нему от
одного прикосновения.
— Да-а, — протянула она глухо и поникла головой.
Руки тотчас же опустились, и опять она уперла их ладонями в траву. — Я знала, Вася… могла предвидеть… Вы, мужчины, не то, что мы. Но я ничего не требую! Пойми! Ничего!.. Только не гони. Ведь ты
один… свободен… Если ты никого еще не полюбил, позволь мне дышать около тебя! Ведь не противна же я тебе?.. Не урод… Ты молодой…
Этот возглас вырвался у Сани порывисто, вместе с движением головы, которую она еще сильнее отвернула, и
одну руку высвободила, чтобы вынуть платок и утереть глаза.
— А вы скажите-ка мне, Антон Пантелеич, только без утайки, — вы небось думаете, что я тестюшку-то поддел, по-делецки: сначала
руки дочери попросил; а, мол, откажешь — не куплю у тебя ни
одной десятины.
Из-за колючих ветвей лесного шиповника, покрытого цветами, выглянуло широкое лицо Хрящева. В
одной руке он держал что-то блестящее.
Кричал Хрящев, пеший, весь черный, в
одной рубашке, с березовой обгорелой ветвью в
руке. Он схватил лошадь под уздцы и сильно дернул ее. Не успела она перепрыгнуть через подъем почвы, как огненный круг замкнулся.
— Нет, позвольте! — отстранил его
одной рукой Аршаулов и порывисто подался вперед всем туловищем.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни
одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним,
одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти в
одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив
рукой свои черные густые волосы.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под
руку то с
одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
Они так полюбили его, что он не видел средств, как вырваться из города; только и слышал он: «Ну, недельку, еще
одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на
руках.
У всякого есть свой задор: у
одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть
одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою
рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как
рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.