Разбитое сердце Николая Герасимовича
жаждало ласки и любви — и то и другое давалось ему в чрезвычайно правдоподобной форме, и хотя временно, но успокаивало, как наркотическое средство успокаивает расходившиеся нервы.
Слушай, я солгала, я не случайно пришла к тебе, я хотела поласкать тебя, я
жаждала ласк сама, положим это глупо, может быть, но бывают дни, когда богатые люди для нас невыносимы и, наконец, естественное дело, кто нас кормит, того мы ненавидим.
Неточные совпадения
И за свои деньги он хотел очень многого, почти невозможного: его немецкая сентиментальная душа смутно
жаждала невинности, робости, поэзии в белокуром образе Гретхен, но, как мужчина, он мечтал, хотел и требовал, чтобы его
ласки приводили женщину в восторг, и трепет, и в сладкое изнеможение.
Жажда семейной
ласки, материнской, сестриной, нянькиной
ласки, так грубо и внезапно оборванной, обратилась в уродливые формы ухаживания (точь-в-точь как в женских институтах «обожание») за хорошенькими мальчиками, за «мазочками»; любили шептаться по углам и, ходя под ручку или обнявшись в темных коридорах, говорить друг другу на ухо несбыточные истории о приключениях с женщинами.
Тут прошла его бурная юность! Тут жил предмет его первой настоящей любви — «божественная Маргарита Гранпа» — при воспоминании о которой до сих пор сжимается его сердце. Тут появилась в нем, как недуг разбитого сердца,
жажда свободной любви,
жажда искренней женской
ласки, в погоне за которыми он изъездил Европу, наделал массу безумств, приведших его в конце концов в этот же самый Петербург, но… в арестантском вагоне. Дрожь пробежала по его телу, глаза наполнились невольными слезами.
В его больной, издерганной душе вдруг зажглось нестерпимое желание нежной, благоухающей девической любви,
жажда привычной и успокоительной женской
ласки.
Он был одинок,
жаждал любви и под
ласками родного воздуха чувствовал непреодолимую потребность нежности той, о которой он сам сказал, что вся его слава для него — она.