Неточные совпадения
Зимой он на свидании с ней
в гостинице повел было себя как всякий самолюбивый ухаживатель, начал упрекать ее
в том, что она нарочно тянет их отношения, не
верит ему, издевается над ним, как над мальчуганом, все
то говорил, чем мужчины прикрывают свое себялюбие и свою чувственность у нас,
в чужих краях, во всем свете,
в деревенской хате и
в чертогах.
В его словах не было лести. Он действительно считал Теркина умнейшим и даровитейшим малым,
верил, что он далеко пойдет… «Ежели и плутовать будет, — говорил он о нем приятелям, —
то в меру, сохранит
в душе хоть махонькую искорку»…
Даже по прошествии десяти с лишком лет Теркин не мог дать себе ясного отчета
в том, чего
в нем было больше — притворства или настоящей психопатии? По крайней мере,
в первые дни после
того, как он бросился на лазаретного сторожа, и доктор с Терентьевым начали
верить в его умственное расстройство; быть может, одна треть душевного недомогания и была, но долю притворства он не станет и теперь отрицать.
В нем сидела тогда одна страстная мысль...
В первые дни Теркин не
верил своим глазам: ни мрачного нумера с вонючим тюфяком, ни решеток, ни зверских дядек; ходи, где дозволено, по двору, по саду, работай
в поле, на гумне или
в мастерской. Он боялся заглядывать
в отделение буйных, и
в то же время его тянуло туда.
И с
той самой поры она считает себя гораздо честнее. Нужды нет, что она вела больше года тайные сношения с чужим мужчиной, а теперь отдалась ему, все — таки она честнее. У нее есть для кого жить. Всю свою душу отдала она Васе,
верит в него, готова пойти на что угодно, только бы он шел
в гору. Эта любовь заменяла ей все… Ни колебаний, ни страха, ни вопросов, ни сомнений!..
Но Теркин не хотел допытываться; только у него что-то внутри защемило. Как будто
в уклончивых ответах Верстакова он почуял, что Усатин не может быть настолько при деньгах, чтобы дать ему двадцать тысяч, хотя бы и под залог его «Батрака», а крайний срок взноса много через десять дней, да и
то еще с «недохваткой». Остальное ему
поверят под вексель до будущей навигации.
Конечно, если
верить в звезду Арсения Кирилыча и рискнуть,
то можно даже примоститься к делу, буде оно пойдет опять полным ходом, заставить заплатить за себя двадцать тысяч, которых даром никто не даст… Но придется за это впутать себя
в целую «махинацию», взять с Усатина дутых векселей на сотню тысяч и явиться подставным владетелем не одного десятка акций.
«Нужды нет, — оправдывал себя Теркин, — если он и проводил меня, я-то сам честно
верил в него, считал себя куда рыхлее
в вопросах совести, а теперь я вижу, что он на
то идет, на что, быть может, я сам не пошел бы
в таких же тисках».
Она остановила себя. Ни
в чем не желает она обвинять его. Он ее любит.
Верит она и
в то, что еще ни одна женщина его так не «захлестнула».
Да и вообще он ни крошечки не
верит в успех дознания и поисков. Он даже не очень охотно давал показание
в участке, где продиктовал текст заявления, появившегося на другой день
в газетах. А сегодня, когда он подал новое письменное заявление начальнику сыскной полиции, вон
в той большой комнате, ему хотелось сказать...
— Да, как я! Вы тогда, я думаю, сели на пароход да дорогой меня честили: «хотел, мол, под уголовщину подвести, жулик, волк
в овечьей шкуре…» Что ж!.. Оно на
то смахивало. Человеку вы уж не
верили,
тому прежнему Усатину, которому все Поволжье
верило. И вот, видите, я на скамью подсудимых не попал. Если кто и поплатился,
то я же.
— Почему же потеха? — строже спросил он. — Каждый по — своему
верит. Лучше это, чем никакого закону не знать и никакого предела для
того зверя, который
в нас сидит.
Не могла она не остановиться и не оглядеть Калерии. Ничего не было ни
в ее «мундире», ни
в ее позе раздражающего, но всю ее поводило от этой «хлыстовской богородицы». Не
верила она ни
в ее святость, ни
в ее знания, ни во что! Эта «черничка» торчит тут как живой укор. С ней надо объясняться, выставлять себя чуть не мошенницей, просить отсрочить возврат денег или клянчить: не поделится ли
та с нею после
того, как они с матерью уже похозяйничали на ее счет.
Он
верил, что отец всегда прав и его вороги — шайка мошенников и развратителей
той голытьбы, о которой столько он наслышан, да и знал ее довольно; помнил дни буйных сходок, пьянства, озорства, драк, чуть не побоев, достававшихся
тем, кто не хотел тянуть
в их сторону.
— Доноса от крестьян на меня не было, я
в это не
верю… Было усердие со стороны местного начальства и, быть может, кое-кого из
той партии, которая товариществу, устроенному мною, не сочувствовала и гнула на городовое положение.
Неточные совпадения
За что ж виновнее Татьяна? // За
то ль, что
в милой простоте // Она не ведает обмана // И
верит избранной мечте? // За
то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. //
Поверьте (совесть
в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много дней.
Однообразный и безумный, // Как вихорь жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро с ней // Вертится около гостей, // Потом на стул ее сажает, // Заводит речь о
том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь с нею вальс он продолжает; // Все
в изумленье. Ленский сам // Не
верит собственным глазам.
В глуши что делать
в эту пору? // Гулять? Деревня
той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом
в степи суровой? // Но конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, //
Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. // Не хочешь? —
поверяй расход, // Сердись иль пей, и вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра
то ж, // И славно зиму проведешь.
Странные люди эти господа чиновники, а за ними и все прочие звания: ведь очень хорошо знали, что Ноздрев лгун, что ему нельзя
верить ни
в одном слове, ни
в самой безделице, а между
тем именно прибегнули к нему.