— Да, как я! Вы тогда, я думаю, сели на пароход да дорогой меня честили: «хотел, мол, под уголовщину подвести, жулик, волк в овечьей шкуре…» Что ж!.. Оно на то смахивало. Человеку вы уж не верили, тому прежнему Усатину, которому все Поволжье верило. И вот, видите, я на скамью подсудимых не попал. Если кто и поплатился, то я же.
Вся его полурота вместо двух прямых стройных линий представляла из себя безобразную, изломанную по всем направлениям, стеснившуюся, как овечье стадо, толпу.
Весь день и вечером волчиха вспоминала, как прошлою ночью в хлеву блеял ягненок и как пахло овечьим молоком, и от аппетита она все щелкала зубами и не переставала грызть с жадностью старую кость, воображая себе, что это ягненок. Волчата сосали, а щенок, который хотел есть, бегал кругом и обнюхивал снег.
Все вы носите овечьи шкуры, И мясник пасет для вас ножи. Все вы стадо! Стадо! Стадо! Неужели ты не видишь? Не поймешь, Что такого равенства не надо? Ваше равенство — обман и ложь. Старая гнусавая шарманка Этот мир идейных дел и слов. Для глупцов — хорошая приманка, Подлецам — порядочный улов. Дай фонарь!
Малец набирает в грудь воздуха, зажмуривается и протягивает мне перевёрнутую вверх дном крышку бочки, на которой лежит краюха чёрствого хлеба, закаменевший кусок овечьего сыра и половинка варёной репы.
Получалось не очень, так как теперь дверь была постоянно закрыта, а отдушина под потолком забита куском овечьей шкуры.
Папа позволил мне связать для себя пуловер из белой овечьей шерсти.
Малец набирает в грудь воздуха, зажмуривается и протягивает мне перевёрнутую вверх дном крышку бочки, на которой лежит краюха чёрствого хлеба, закаменевший кусок овечьего сыра и половинка варёной репы.