В цирюльне ему пришлось немного подождать. Одного гостя брили, другого завивали: хозяин, — сухощавый пожилой блондин, и его молодец — с наружностью истого московского парикмахера, откуда — нибудь с Вшивой Горки, в лимонно-желтом галстуке с челкой, примазанной фиксатуаром к низкому лбу.
У входа в просторную и очень светлую комнату, с отделкой незатейливой гостиной, встретил его настоятель — высокий, худощавый, совсем еще не старый на вид блондин, с проседью, в подряснике из летней материи, с лицом светского священника в губернском городе.
Я боялся публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны.
За столами, напоминая уже не ворон на проволоке, а трех соколов Алексея Михайловича, сидели три совершенно одинаковых бритых блондина в светло-серых клетчатых костюмах и одна молодая женщина с мечтательными глазами и бриллиантовыми серьгами в ушах.
Рядом с находящейся в прострации девчонкой, на щеках которой уже подсохли оставленные слезами дорожки, стоял высокий блондин со снежно-белой косой, доходящей ему почти до колен.
Рядом с находящейся в прострации девчонкой, на щеках которой уже подсохли оставленные слезами дорожки, стоял высокий блондин со снежно-белой косой, доходящей ему почти до колен.
Это был высокий, стройный голубоглазый блондин, типичный потомок викингов.
– Ещё как представляю, – спокойно сказал блондин. – На сегодняшний момент ты – один из студентов первого курса. Ничем не лучше и не хуже прочих.