В Библии, которая возвращает нас к истокам бытия, нет ясной грани, отделяющей то, что во времени, от того,
что до времени, так как вселенская ее объективность имела границы в ветхом сознании человечества.
Неточные совпадения
В этом только смысле можно сказать,
что всякая теория познания имеет онтологический базис, т. е. не может уклониться от утверждения той истины,
что познание есть часть жизни, жизни, данной
до рационалистического рассечения на субъект и объект.
Рационализм держится лишь тем,
что не углубляется
до первооснов, не восходит
до истоков.
Как могло случиться,
что философия, жаждавшая познать бытие, постигнуть мир, дошла
до упразднения своего объекта,
до признания своей цели иллюзорной?
Номинализм
до такой степени отравляет современное сознание, так поддерживает ограниченность позитивизма,
что восстановление реализма — большая заслуга.
А учения о пространстве и времени Лосский не дает и откладывает
до онтологии, так
что все его утверждения, все его учение о суждении, вся его гносеология зависит от онтологического учения о пространстве и времени.
В конце книги Лосский говорит о необходимости «онтологической гносеологии», но откладывает ее
до следующей книги в полной уверенности,
что в этой своей книге он строил гносеологию, свободную от всякой онтологии.
Расширение горизонтов Лосский, по-видимому, откладывает
до онтологической гносеологии, но уже в его пропедевтической гносеологии обнаруживается,
что он ничего общего не имеет с замкнутым позитивизмом,
что у него есть тайное желание разбить позитивизм.
Онтологическая гносеология исходит из того,
что нам нечто дано
до всякой рациональной рефлексии,
до самопогружения и объективирования,
до самого разделения на субъект и объект.
Знание есть функция мировой жизни, и философия органическая не должна выделять знание и ставить его настолько
до этой мировой жизни,
что ее считать как бы результатом знания.
Началась эпоха самоутверждения безбожного человечества, тяжелый опыт, который должен был быть изжит
до конца, прежде
чем человечество могло вступить на путь богочеловеческий, прежде
чем была религиозно сознана истинная антропология, не бесчеловечная антропология исторического христианства, не безбожная антропология гуманизма, а антропология богочеловеческая.
Троицы, будет изъявлением прав Бога и прав человека,
что в истории было
до сих пор разделено, будет раскрытием богочеловечности человека и человечества, новой близости человеческого к божескому.
Св. Исаак Сирианин говорит: «Когда вожделение любви Христовой не препобеждает в тебе
до того, чтобы от радости о Христе быть тебе бесстрастным во всякой скорби своей: тогда знай,
что мир живет в тебе более, нежели Христос.
Слова «претерпевший
до конца спасется» не значат,
что нужно стремиться к страданию, страдать как можно больше, а значат,
что нужно иметь как можно большую силу сопротивления, принимать мужественно удары мирового зла, вынести все
до конца и не согнуться, не погибнуть.
Когда этот пустынножитель уходит в мир запахов или цветов, Гюисманс дает настоящее исследование по мистике запахов и цветов. Des Esseintes доходит
до отчаяния, он замечает,
что «рассуждения пессимизма бессильны помочь ему,
что лишь невозможная вера в будущую жизнь одна только могла бы успокоить его».
А когда он пристал к христианскому берегу, он так устал, так был обессилен,
что не
до новых идей ему было, не
до Третьего Завета.
Девочка говорила не умолкая; кое-как можно было угадать из всех этих рассказов, что это нелюбимый ребенок, которого мать, какая-нибудь вечно пьяная кухарка, вероятно из здешней же гостиницы, заколотила и запугала; что девочка разбила мамашину чашку и
что до того испугалась, что сбежала еще с вечера; долго, вероятно, скрывалась где-нибудь на дворе, под дождем, наконец пробралась сюда, спряталась за шкафом и просидела здесь в углу всю ночь, плача, дрожа от сырости, от темноты и от страха, что ее теперь больно за все это прибьют.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова //
До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же,
что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Мы все учились понемногу // Чему-нибудь и как-нибудь, // Так воспитаньем, слава богу, // У нас немудрено блеснуть. // Онегин был, по мненью многих // (Судей решительных и строгих), // Ученый малый, но педант. // Имел он счастливый талант // Без принужденья в разговоре // Коснуться
до всего слегка, // С ученым видом знатока // Хранить молчанье в важном споре // И возбуждать улыбку дам // Огнем нежданных эпиграмм.
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви
до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и я, // Уверен будучи душою, //
Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И
что потом с улыбкой злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
Подробности дошли
до того,
что уже начинал называть по именам ямщиков.