Неточные совпадения
Путем этим шли
все мыслители-мистики; шел, наприм., близкий мне
по духу Франц Баадер.
После
всех испытаний,
всех странствований
по пустыням отвлеченного мышления и рационального опыта, после тяжкой полицейской службы должна возвратиться философия в храм, к священной своей функции, и обрести там утерянный реализм, вновь получать там посвящение в тайны жизни.
Вся новая философия пошла
по тому отвлеченно-рационалистическому пути, на котором не могут быть решены поставленные нами проблемы.
Поэтому оправдывать себя перед гносеологами
по критериям, выдуманным самими гносеологами, я отказываюсь, и отказываюсь вполне правомерно: я отрицаю их критерии, не признаю их суда, считаю противозаконной
всю их деятельность.
На протяжении этой книги я
все время буду отстаивать определенную гносеологию, но гносеология эта такова, что она,
по существу, не есть верховная инстанция, не может строиться без предпосылок, она подчинена, она вторична.
Кант так далеко заходит в своем рационализме, что для него
вся действительность,
все живое бытие есть продукт знания, мышления: мир созидается категориями субъекта, и ничто не в силах из этих тисков освободиться, ничего не является само
по себе, независимо от того, что навязывается субъектом.
По нашей вине природа омертвела, и космическое призвание человека — микрокосма оживить природу — макрокосм, вернуть жизнь
всей иерархии естества, вплоть до камня.
Лосский враждует со
всей современной философией, противоборствует основной ее тенденции и
по самобытности своих философских стремлений может быть назван русским философом.
Весь путь блужданий
по пустыням отвлеченного мышления уже пройден европейской философией и дал свои горькие плоды.
Должна быть создана новая философия тождества,
по духу родственная шеллинговской, но обогащенная
всеми новыми завоеваниями.
«Благодаря мистическому направлению, эмпиризм освобождается от необходимости конструировать
весь неисчерпаемо богатый мир из немногочисленных, бедных
по содержанию элементов чувственного опыта.
Но всякое знание оказывается,
по Лосскому, интуитивным, т. е. и то знание, которое оставляет в темнице, ни с чем не соединяет и от
всего отрывает.
Эту испорченность и отъединенность сознавали
все философы, но по-разному ее истолковывали.
Духовное плебейство человеческого происхождения сделали гарантией аристократического будущего человека: человек — ничто и потому будет
всем, человек — червь и потому будет царем, человек не божествен
по своим истокам и потому именно будет божественным.
Все достоинство творения,
все совершенство его
по идее Творца — в присущей ему свободе.
Ясно, что множественность и повторяемость в индийской философии и религии, отрицание смысла конкретной истории, допущение скитания душ
по разным краям бытия,
по темным коридорам и индивидуального спасения этих душ путем превращения в новые и новые формы —
все это несовместимо с принятием Христа и с надеждой на спасительный конец истории мира.
В Перво-Божестве, которое выше
всех Лиц Троицы и связанной с ними диалектики, предвечно и абсолютно преодолевается всякая антиномичность,
по отношению к Нему исчезает даже сам вопрос о бытии и небытии.
Все уже было в мире
по частям,
все назрело,
все подготовилось, но Самого Христа еще не было.
Что Христос перевернул
всю историю мира, это факт, который вынужден признать
весь мир, мир не только христианский
по своему сознанию, но и чуждый Христу, и враждебный Ему.
По чудесному выражению Розанова, Иисус был так сладок, что
весь мир прогорк.
После Христа история мира пошла не
по пути наименьшего сопротивления, как хотят думать позитивные историки, а
по пути наибольшего сопротивления,
по пути сопротивления
всему греховному порядку природы.
Отрицание Бога, иного мира и
всего трансцендентного признали достаточным основанием того пафоса,
по которому человек божествен, человек имеет бесконечные права, человеку предстоит блестящее будущее.
Но, чтобы вступить окончательно на путь богочеловеческий, человечество, по-видимому, должно пройти до конца соблазн отвлеченного гуманизма, попробовать на вершине исторического процесса, в поздний час истории устроиться самостоятельно на земле, стать на ноги, отвергнув
все источники своего бытия.
Нельзя установить законов истории, так как нельзя построить науку истории
по образцу естествознания, которое имеет дело с повторяющимися явлениями и устраняет
все индивидуальное.
Если страдание само
по себе ценно, то бороться со страданием невозможно; тогда остается пассивно терпеть
все страдания жизни и благодарить за них Господа.
Есть круговая соборная ответственность
всех людей за
всех, каждого за
весь мир,
все люди — братья
по несчастью,
все люди участвовали в первородном грехе, и каждый может спастись лишь вместе с миром.
Его не интересует вопрос о том, «повинен ли в адюльтере господин такой-то с госпожой такой-то», к чему,
по его мнению, свелась
вся почти французская литература.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось
по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Неточные совпадения
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. //
Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла
по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. //
По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Привычка усладила горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И
всё тогда пошло на стать. // Она езжала
по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню
по субботам, // Служанок била осердясь — //
Всё это мужа не спросясь.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша
вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Изображу ль в картине верной // Уединенный кабинет, // Где мод воспитанник примерный // Одет, раздет и вновь одет? //
Всё, чем для прихоти обильной // Торгует Лондон щепетильный // И
по Балтическим волнам // За лес и сало возит нам, //
Всё, что в Париже вкус голодный, // Полезный промысел избрав, // Изобретает для забав, // Для роскоши, для неги модной, — //
Всё украшало кабинет // Философа в осьмнадцать лет.