Кант так далеко заходит в своем рационализме, что для него вся действительность, все живое бытие есть продукт знания, мышления: мир созидается категориями субъекта, и ничто не в силах из этих тисков освободиться, ничего
не является само по себе, независимо от того, что навязывается субъектом.
Если зло и страдания жизни, смерть и ужас бытия
не являются результатом предмирного преступления богоотступничества, великого греха всего творения, свободного избрания злого пути, если нет коллективной ответственности всего творения за зло мира, нет круговой поруки, то теодицея [Теодицеей называется проблема оправдания Бога, но само это словосочетание вызывает возражение.
Неточные совпадения
Да простит мне читатель интуитивно-афористическую форму изложения, преобладающую в этой книге. Но форма эта
не случайно
явилась и
не выдумана, форма эта внутренне неизбежна, она вытекает из основного устремления духа и
не может быть иной. Для меня вера есть знание, самое высшее и самое истинное знание, и странно было бы требовать, чтобы я дискурсивно и доказательно обосновывал и оправдывал свою веру, т. е. подчинял ее низшему и менее достоверному знанию.
Спаситель
явился миру в образе раба, а
не царя, и был раздавлен силами этого мира, и принял смерть по законам этого мира.
Предпосылкой гносеологии
является не психология и биология, а изначальная, от познающего
не зависящая реальность бытия и духовной жизни.
Органом философствования
является Божественный Логос, а
не человеческий рассудок.
Критическая гносеология
не имеет органа, которым могла бы оправдать свои операции, ее субъект
является ее же объектом, и потому гносеология попадает в порочный круг.
Когда эмпирики отвергают чудеса и утверждают закономерность всего происходящего, когда они ставят границы опыту и заранее слишком хорошо знают, чего в опыте никогда
не может быть дано, они
являются самыми настоящими, хотя и наивными, рационалистами.
И
является опасность, что все кошки окажутся серы, что от такой мистической гносеологии мистицизм ничего
не выиграет.
Идея бытия есть первичная интуиция, а
не производный результат дискурсивного мышления, и все попытки критицистов разложить эту идею на простейшие элементы, ничего общего с бытием
не имеющие, из субъекта взятые, производят впечатление софизмов,
являются ненужным и вредным схоластическим формализмом.
Если бы Христос
явился в силе и славе, как Царь, то Он
не был бы Искупителем, то спасительная жертва
не совершилась бы.
Если бы Христос
явился как царь земли, то этим история мира закончилась бы, никакой дальнейшей истории
не могло бы быть.
Богочеловек
явился в мир; мистический акт искупления совершился, но богочеловеческий путь истории еще
не был найден, все еще оставалось обширное поле для подмены божеского человеческим, для соблазнов князя этого мира, который всегда охотно подсказывает, как лучше устроить мир, когда Дух Святой
не вдохновляет еще человечества.
«Христианское государство»
не было даже государством христиан, скорее,
является государством нехристов.
Протестантизм должен был
явиться потому, что в истории христианства
не было положительной религиозной антропологии, и пустое место заняла ложная антропология.
Человечество должно было освободиться от ложных, сомнительных теократий, стать на ноги, очеловечиться и очеловечить всю свою культуру, чтобы
явилась почва для истинной, подлинной теократии, чтобы вольно и сознательно подчиниться власти Бога, Бога, а
не папы или цезаря,
не человеческого иерархизма.
В индийской мистике все достижения
являются результатом бесповоротного отсечения от плоти мира, от истории мира, а
не преосуществления плоти,
не преображения, завоеванного историей.
Таким шагом назад
является субъективная мистика переживаний, мистика благополучная,
не катастрофическая,
не ведающая ответственности за исторические судьбы народа, человечества и мира.
Лошади были уже заложены; колокольчик по временам звенел под дугою, и лакей уже два раза подходил к Печорину с докладом, что все готово, а Максим Максимыч еще
не являлся. К счастию, Печорин был погружен в задумчивость, глядя на синие зубцы Кавказа, и, кажется, вовсе не торопился в дорогу. Я подошел к нему.
Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада. Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум еще
не являлся на помощь.
Неточные совпадения
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж тем // Между двух теток, у колонны, //
Не замечаема никем, // Татьяна смотрит и
не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам // И в сумрак липовых аллей, // Туда, где он
являлся ей.
И страшно ей; и торопливо // Татьяна силится бежать: // Нельзя никак; нетерпеливо // Метаясь, хочет закричать: //
Не может; дверь толкнул Евгений, // И взорам адских привидений //
Явилась дева; ярый смех // Раздался дико; очи всех, // Копыта, хоботы кривые, // Хвосты хохлатые, клыки, // Усы, кровавы языки, // Рога и пальцы костяные, // Всё указует на нее, // И все кричат: мое! мое!
Тогда —
не правда ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам
не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? //
Не потому ль, что в высшем свете // Теперь
являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает двор? //
Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми был замечен // И мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?
Так проповедовал Евгений. // Сквозь слез
не видя ничего, // Едва дыша, без возражений, // Татьяна слушала его. // Он подал руку ей. Печально // (Как говорится, машинально) // Татьяна молча оперлась, // Головкой томною склонясь; // Пошли домой вкруг огорода; //
Явились вместе, и никто //
Не вздумал им пенять на то: // Имеет сельская свобода // Свои счастливые права, // Как и надменная Москва.
В те дни, когда в садах Лицея // Я безмятежно расцветал, // Читал охотно Апулея, // А Цицерона
не читал, // В те дни в таинственных долинах, // Весной, при кликах лебединых, // Близ вод, сиявших в тишине, //
Являться муза стала мне. // Моя студенческая келья // Вдруг озарилась: муза в ней // Открыла пир младых затей, // Воспела детские веселья, // И славу нашей старины, // И сердца трепетные сны.