Неточные совпадения
Протестантизм порвал мистические нити, связывавшие
человека с церковью, с соборностью, с душою
мира, т. е. с бытием и таинственной его преемственностью.
Протестантизм, порвав с объективным бытием, перевел
человека в
мир внутренней субъективности и тем породил крайнюю, отвлеченную духовность.
Человек остался одиноким сам с собой, перед бездной пустоты, отрезанным от живой конкретности, и ему осталось лишь постулировать утешительное, лишь субъективно воссоздавать утерянную божественность в
мире.
Через отречение от малого разума, от рассудка и приобщение к большому разуму, к Логосу,
человек прозревает сквозь хаос, сквозь фатум природы Разум
мира, Смысл
мира.
Поэтому дело спасения не было делом насилия над
человеком:
человеку предоставлена свобода выбора, от него ждут подвига веры, подвига вольного отречения от разума этого
мира и от смертоносных сил этого
мира во имя разума большого и сил благодатных и спасающих.
В древнем, дохристианском
мире потому нельзя было овладеть природой, что она была наполнена духами, от которых
человек зависел.
Разум не есть начало рассудочное, интеллектуальное, это цельный, солнечный дух в
мире и в
человеке.
Любовь к Богу и есть познание Бога, любовь к
миру и есть познание
мира, любовь к
человеку и есть познание
человека.
Без Бога, без божественного сознания не только Бога, но и
мира и
человека нельзя познать, так как рациональность субъекта ничего не может поделать с иррациональностью объекта.
«Переживание» мы находим не только в душе
человека, но и в душе
мира, в истории, в культуре.
Только церковная гносеология владеет тем соборным большим разумом, который одинаково живет в субъекте и объекте, в
человеке и в
мире.
Гнет позитивизма и теории социальной среды, давящий кошмар необходимости, бессмысленное подчинение личности целям рода, насилие и надругательство над вечными упованиями индивидуальности во имя фикции блага грядущих поколений, суетная жажда устроения общей жизни перед лицом смерти и тления каждого
человека, всего человечества и всего
мира, вера в возможность окончательного социального устроения человечества и в верховное могущество науки — все это было ложным, давящим живое человеческое лицо объективизмом, рабством у природного порядка, ложным универсализмом.
Человек перестал даже сознавать, существует ли он реально, есть ли он нечто в
мире, некоторое бытие в себе, потерял самоощущение личности.
Согласно современному сознанию
человек не имеет глубоких корней в бытии; он не божественного происхождения, он — дитя праха; но именно потому должен сделаться богом, его ждет земное могущество, царство в
мире.
Индивидуум вновь обратился к себе, к своему субъективному
миру, вошел внутрь; обнажился
мир внутреннего
человека, придавленный ложным объективизмом природы и общества.
Непосредственно, первично ощущаемый всеми
людьми и во все времена первородный грех не мог иметь своего начала во времени и в этом
мире.
Древний змий соблазнял
людей тем, что они будут как боги, если пойдут за ним; он соблазнял
людей высокой целью, имевшей обличие добра, — знанием и свободой, богатством и счастьем, соблазнял через женственное начало
мира — праматерь Еву.
Те, что отвергают Бога на том основании, что зло существует в
мире, хотят насилия и принуждения в добре, лишают
человека высшего достоинства.
Индийская идея метемпсихоза чужда и противна христианскому сознанию, так как противоречит религиозному смыслу земной истории человечества, в которой совершается искупление и спасение
мира, являлся Бог в конкретном образе
человека, в которой Христос был единственной, неповторимой точкой сближения и соединения Бога и человечества.
Земная жизнь
человека и человечества лишилась бы всякого религиозного смысла, если бы для каждого существа жизнь эта не была неповторяемым делом спасения, если допустить возможность отложить дело спасения до новых форм существования (метемпсихоз) и перенести в другие
миры.
Силой божественной любви Христос возвращает
миру и человечеству утраченную в грехе свободу, освобождает человечество из плена, восстанавливает идеальный план творения, усыновляет
человека Богу, утверждает начало богочеловечности, как оно дано в идее космоса.
Если Христос — Сын Божий, Логос, то
мир имеет Смысл и у меня есть надежда на вечное спасение; если Христос —
человек, то
мир бессмыслен и нет для меня религии спасения.
Смысл творения в том, чтобы
человек и за ним весь
мир полюбили Бога — Любовь, а не устрашились Бога — Силы.
Великое чудо, которого ждет
человек и с ним весь
мир, — когда все наши мертвецы встанут из гробов и оживут, совершится лишь в конце истории, к нему все мы должны готовиться.
В истории
мира произошел космический переворот, началось подлинно новое летосчисление, и не могут объяснить этой чудесной роли Иисуса те, которые видят в Нем только
человека, хотя бы и самого необыкновенного.
На православном Востоке, в Византии, христианский
мир подвергся другому соблазну, соблазну цезарепапизма: там царя признали заместителем Христа и
человека этого почти обоготворили.
На пустом месте религиозного сознания христианского
мира, которое до сих пор заполнялось ложью, появился гуманизм и стал поднимать
человека, ставить его на ноги.
Гуманизм окончательно убедил
людей нового времени, что территорией этого
мира исчерпывается бытие, что ничего больше нет и что это очень отрадно, так как дает возможность обоготворить себя.
Отрицание Бога, иного
мира и всего трансцендентного признали достаточным основанием того пафоса, по которому
человек божествен,
человек имеет бесконечные права,
человеку предстоит блестящее будущее.
Человек, предоставленный самому себе, хочет себя перерасти, рвется за грани этого
мира, но всегда оказывается трагически беспомощным.
Только новое религиозное сознание может осмыслить все, что произошло нового с
человеком, может ответить на его недоумение, излечить его от тяжкой болезни дуализма, которой страдало все христианство в истории и которое передалось
миру, с христианством порвавшему.
Социализм верит, что старый
мир разрушится, что над старым злом будет произнесен окончательный суд, что настанет совершенное состояние на земле, царство человеческой правды, что
люди будут как боги.
Достоинство
человека — в его жизни, а не в смерти, в соединении духа с плотью, а не в отделении духа от плоти, в соединении индивидуальной судьбы личности с исторической судьбой
мира, а не в отделении личной судьбы от мировой.
Христос принял на себя все страдания
мира — последствия греха, чтобы победить их в корне, искупить грех и тем сделать зло бессильным над судьбой
мира и
человека.
Неполнота христианского религиозного сознания, неспособность его победить
мир привели к страданиям нового
человека, новым страданиям, неведомым старине.
Но достоинство
человека и цель его жизни находится по ту сторону страдания и наслаждения, неудовлетворенности и удовлетворения, отрицания этого чувственного
мира или утверждения его.
Есть круговая соборная ответственность всех
людей за всех, каждого за весь
мир, все
люди — братья по несчастью, все
люди участвовали в первородном грехе, и каждый может спастись лишь вместе с
миром.
Свободу совести защищает безрелигиозный, холодный к вере
мир как формальное право, как одно из прав
человека и гражданина;
мир же церковный, охраняющий веру, слишком часто и легко свободу совести отрицает и религиозной свободы боится.
За свободного
человека и свободное человеческое общество все мучительное и трудное решает папа, материальное явление в эмпирическом
мире, через которое голос Божий принудительно воспринимается.
Человек принужден жить разом в церкви и в государстве, потому что он принадлежит к двум
мирам, к
миру благодатной свободы и к
миру природной необходимости.
Мистик разрешенного образца может жить в
мире, как и все мирские
люди живут, без юродства, без жертв, без муки отвержения
миром, во фраке, причесанный и приглаженный.
С трудом можно напомнить современным
людям, что догматы — видения, встречи, что догматы раскрываются лишь в мистическом озарении, что через них дан выход в
мир иной.
Замечательнейший современный теософ-оккультист Р. Штейнер [См. недавно вышедшую его книгу «Die Geheimwissenschaft im Umriss».] разлагает
человека на ряд скорлуп, наложенных одна на другую, и выводит все эти скорлупы из эволюции иных планетных
миров.
Он прежде всего
человек, глубоко оскорбленный, изъявленный, раненный тем «
миром», в котором призван жить и которого не принимает.
Человек, отдавшийся чувственному
миру, если он тонок и глубок, приходит к кризису чувственности, очень знаменательному, переводящему уже за грани чувственного
мира.
Мистическая чувственность и религиозная эстетика есть одно из орудий власти католического царства над
миром и душами
людей.
Неточные совпадения
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя
людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Он верил, что душа родная // Соединиться с ним должна, // Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил, что друзья готовы // За честь его приять оковы // И что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; // Что есть избранные судьбами, //
Людей священные друзья; // Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И
мир блаженством одарит.
И этак проводил время, один-одинешенек в целом <
мире>, [В угловых скобках даются отсутствующие в рукописи, но необходимые по смыслу слова.] молодой тридцатидвухлетний
человек, сидень сиднем, в халате, без галстука.
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он
человек праздный и, верно, сидит дома, за него все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в
мире. Инспектор врачебной управы, он также
человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они все даром бременят землю!
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять в герои добродетельного
человека, но… может быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в
мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.