Все твердые основы знания, устраняющие опасности релятивизма и скептицизма, даны в церковном сознании, не в «сознании вообще» — призраке, выдуманном в кабинетах гносеологов, а в сознании церкви как сущего,
как живой души мира, соединившейся с Логосом, в Софии.
Неточные совпадения
Религия может обойтись без философии, источники ее абсолютны и самодовлеющи, но философия не может обойтись без религии, религия нужна ей
как пища,
как источник
живой воды.
Если существует своеобразный дух России, то дух этот ищет истины
как пути и жизни, т. е. истины
живой, конкретной.
Лишь рационалистическое рассечение целостного человеческого существа может привести к утверждению самодовлеющей теоретической ценности знания, но для познающего,
как для существа
живого и целостного, не рационализированного, ясно, что познание имеет прежде всего практическую (не в утилитарном, конечно, смысле слова) ценность, что познание есть функция жизни, что возможность брачного познания основана на тождестве субъекта и объекта, на раскрытии того же разума и той же бесконечной жизни в бытии, что и в познающем.
Способ лечения может быть лишь один: отказ от притязаний отвлеченной философии, возврат к мистическому реализму, т. е. к истокам бытия, к
живому питанию, к познанию
как функции целостного процесса жизни.
Лишь гносеология, которая будет ориентирована не только на факте науки, но и на факте веры, факте откровения, только такая цельная гносеология прикасается к
живому сущему, постигает познание
как тайну брака познающего с сущим.
Отвлеченные философы считают доказанным и показанным, ясным и самоочевидным, что философии следует начинать с субъекта, с мышления, с чего-то безжизненно формального и пустого; но почему бы не начать философствовать с кровообращения, с
живого, с предшествующего всякой рациональной рефлексии, всякому рациональному рассечению, с органического мышления, с мышления
как функции жизни, с мышления, соединенного с своими бытийственными корнями, с непосредственных, первичных данных нерационализированного сознания?
Критицизм и эмпиризм — лишь разновидности рационализма, так
как и их исходной точкой является отделение субъекта от объекта, отрывание мышления от бытия, анализ элементов сознания, субъекта, мышления, вырванных из
живого целого, из непосредственного бытия.
Сама проблема Канта:
как возможен опыт, который дает материал познания,
как устраивается он субъектом, сама эта проблема предполагает разрыв между субъектом и объектом, между мышлением и
живым опытом бытия.
Специфическая критичность критической философии основана на разрывании
живого целого, на рассечении того
живого организма, в котором совершается акт познания
как акт жизни.
Индивидуалистический эмпиризм полагает, что весь опыт есть мое субъективное состояние, в то время
как универсальный эмпиризм Лосского видит в опыте саму
живую действительность в ее необъятности.
Само противоположение субъекта и объекта, самоубийственное рационализирование всего
живого в познании есть,
как мы видели, результат того же заболевания бытия, которое превратило его во временное, пространственное, материальное и логическое.
[У Вл. Соловьева есть остроумное учение о различии между бытием
как состоянием, которое Гегель превратил в отвлеченную идею, и сущим
как конкретным,
живым носителем бытия, субстратом, существом.
«Свое» — вот слово, заключающее в себе страшную иронию, так
как ни один из живших и живущих людей не может реально назвать это «будущее» своим; ни один человек не войдет в это будущее
живым, войдут его истлевшие кости.
Теперь с каким она вниманьем // Читает сладостный роман, // С
каким живым очарованьем // Пьет обольстительный обман! // Счастливой силою мечтанья // Одушевленные созданья, // Любовник Юлии Вольмар, // Малек-Адель и де Линар, // И Вертер, мученик мятежный, // И бесподобный Грандисон, // Который нам наводит сон, — // Все для мечтательницы нежной // В единый образ облеклись, // В одном Онегине слились.
Горничная внесла самовар, заварила чай. Клим послушал успокаивающее пение самовара, встал, налил стакан чая. Две чаинки забегали в стакане,
как живые, он попытался выловить их ложкой. Не давались. Бросив ложку, он взглянул на окно, к стеклам уже прильнула голубоватая муть вечера.
Неточные совпадения
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них
живей. // Татьяна видит с трепетаньем, //
Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
Иль помириться их заставить, // Дабы позавтракать втроем, // И после тайно обесславить // Веселой шуткою, враньем. // Sel alia tempora! Удалость // (
Как сон любви, другая шалость) // Проходит с юностью
живой. //
Как я сказал, Зарецкий мой, // Под сень черемух и акаций // От бурь укрывшись наконец, // Живет,
как истинный мудрец, // Капусту садит,
как Гораций, // Разводит уток и гусей // И учит азбуке детей.
Кто б ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче
как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, //
Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Прости ж и ты, мой спутник странный, // И ты, мой верный идеал, // И ты,
живой и постоянный, // Хоть малый труд. Я с вами знал // Всё, что завидно для поэта: // Забвенье жизни в бурях света, // Беседу сладкую друзей. // Промчалось много, много дней // С тех пор,
как юная Татьяна // И с ней Онегин в смутном сне // Явилися впервые мне — // И даль свободного романа // Я сквозь магический кристалл // Еще не ясно различал.
Он пел любовь, любви послушный, // И песнь его была ясна, //
Как мысли девы простодушной, //
Как сон младенца,
как луна // В пустынях неба безмятежных, // Богиня тайн и вздохов нежных; // Он пел разлуку и печаль, // И нечто, и туманну даль, // И романтические розы; // Он пел те дальные страны, // Где долго в лоно тишины // Лились его
живые слезы; // Он пел поблеклый жизни цвет // Без малого в осьмнадцать лет.