Неточные совпадения
Свобода, прежде всего свобода — вот душа христианской философии и вот что не дается никакой
другой, отвлеченной и рационалистической философии.
Рационалистические ереси всегда обходили трудности и антиномичности, не дерзали на безумие и говорили один об одном, а три о
другом, один тогда-то, а три совсем в
другое время.
Мистицизм является
другой формой прекращения существования отвлеченной философии: он подчиняет философию позитивной религии и в ней приказывает искать источников питания.
Господство и верховенство гносеологии, признание за ней высшей функции контроля, ожидание от нее обоснования и оправдания одного, осуждения и отвержения
другого — все это уже есть рационализм и интеллектуализм, против которого и поднимается знамя восстания.
Требование это ведь не выполняется противниками религиозной веры и сторонниками веры позитивистической, социальной; их вера также не научна, не доказательна, не убедительна для тех, у кого воля направлена в
другую сторону.
Три фазиса Конта не хронологически сменяют один
другой в истории, а сосуществуют в человеческом духе.
А с
другой стороны, философия и гносеология выяснили, что наука сама себя не может обосновать, не может укрепить себя в пределах точного знания.
Рационалистический позитивизм есть одна из форм замены веры знанием, гностицизм и теософия —
другая форма того же; первая форма — для людей, лишенных фантазии и воображения, дорожащих ограничениями знания, вторая форма — для людей с фантазией и воображением, дорожащих расширением сферы знания.
Знаменательно, что Джемс, трезвый англосаксонец, признает за опытом святых и мистиков такой же фактический характер, как и за всяким
другим опытом.
Таким образом, твердые первоосновы знания не даются дискурсивным мышлением, их нужно искать в
другом месте, вне рациональной дискурсии.
Попробуем характеризовать еще с
другой стороны психологическую противоположность знания и веры.
Возьмем
другой, еще более сложный пример.
Но в принудительно данном мире закон тождества и
другие законы логики остаются обязательными и не могут быть отменены.
Обязательность их не распространяется на
другое состояние бытия, на здоровую полноту бытия.
Чтобы осветить еще с
другой стороны вопрос о взаимоотношении знания и веры, обратимся к анализу причинности, этой основы всякого знания.
Наука открывает внешнюю закономерность природы, функциональную связь одного явления с
другим.
Осмыслить связь причины со следствием, очевидно, можно только изнутри, лишь под
другим углом зрения.
Должно существовать
другое, метафизическое истолкование причинности, которое имеет свою историю и которого не может уничтожить ни Мах, ни все ему подобные.
Сама жизнь духа, а не наука о жизни духа, предшествует гносеологии, в самой жизни духа, в самих силах бытия нужно искать предпосылок гносеологии, а не в психологии или
другой какой-нибудь «логии».
С одной стороны, гносеологов подстерегает метафизика и онтология (сверхиндивидуальный субъект, сознание вообще и т. п.); с
другой, подстерегает психология и биология (психофизическая организация, субъект психологический и биологический).
Другим соблазном оторванного познающего субъекта является желание признать себя творцом бытия, увидеть в действительности как бы копирование самого себя.
Пустые, утерявшие реальный смысл слова не подпускают людей
друг к
другу.
Мы хотели бы прийти
друг к
другу и поговорить по душе, но слова не пускают дальше передней.
Для одних слова — жизнь, реальность, действие, для
других слова — лишь слова, лишь названия, лишь звуки.
Для одних сочетание слов есть рациональное суждение, дискурсивное мышление, для
других то же сочетание слов есть интуиция, сочетание, полное реального смысла.
Рационализированная изреченность в суждении мысли о бытии есть лишь условная форма, в которой для одних дано само бытие, для
других дано лишь суждение.
Фрейбургская школа, как и всякая
другая, не имеет органа для своего учения о ценностях.
Риккерт и его школа, с одной стороны, прагматизм Джемса и Бергсона, с
другой, — самые замечательные и злободневные явления современной философии.
Мы же на это говорим риккертианцам и
другим критикам: руки прочь.
Соловьевым и
другими философами-мистиками.
Различие между критицизмом и догматизмом в философии условно и относительно, и критическая философия не менее догматична, чем всякая
другая.
Но, быть может, под этим скрывается
другая проблема, более жизненная и гораздо более изначальная, предшествующая самой абстракции «субъекта»: проблема отношения бытия к бытию, одной функции жизни к досугам функциям мировой жизни.
Все это я постараюсь показать на разборе книги Лосского, который, с одной стороны, прокладывает тот новый путь, о котором мы говорим, а с
другой — допускает одно недоразумение, очень опасное для мистической гносеологии.
Значит, в процессе познания внешнего мира объект трансцендентен в отношении к познающему я, но, несмотря на это, он остается имманентным самому процессу знания; следовательно, знание о внешнем мире есть процесс, одною своею стороною разыгрывающий в мире не-я (материал знания), а
другой стороной совершающийся в мире «я» (сравнивание)».
Трансцендентное — относительное понятие: что-то бывает трансцендентно лишь по отношению к чему-то, и потому трансцендентное по отношению к одному может оказаться имманентным по отношению к
другому.
И Лосский принужден допустить, что бытие входит в знание, в суждение, разрывая пространство и время, что действительность дана нам вне времени и вне пространства, что в суждении присутствует и то, что было 1000 лет тому назад, и то, что находится на
другом конце мира.
Онтология с
другого хода вошла в его гносеологию.
Кто из нас не испытывал желания жить одновременно и в своем отечестве, волнуясь всеми интересами своей родины, и в то же время где-нибудь в Париже, Лондоне или Швейцарии в кругу
других, но тоже близких интересов и людей?
Высшего удовлетворения достигли бы мы, если бы могли так отождествиться со всем этим миром, что всякое
другое „я“ было бы также и моим „я“.
Бытие греховно, все мы участвуем в грехе, и потому мы не можем отождествиться со всем миром и всякое
другое «я» не может быть и моим «я».
Грех отделяет субъект от объекта, вырывает пропасть между нашим «я» и
другим «я», отрывает каждое существо от абсолютного центра бытия.
Непосредственное сознание и знание Бога дано в умственном созерцании, интеллектуальной интуиции, которая качественно различествует от всякого
другого восприятия вещей.
Он хочет во что бы то ни стало выйти из индивидуальной замкнутости, разбить перегородки, отделяющие одну монаду от
другой.
Бытие есть трагедия, в которой все акты не следуют один за
другим во времени, а идеально пребывают в абсолютной действительности.
Между дуализмом и пантеизмом постоянно колеблется религиозно-философское сознание; все ереси склоняются то в одну, то в
другую сторону.
Поэтому Бог не ответствен за зло и нет никакого
другого бога, кроме Бога добра.
Относительное превращается как бы в
другое Абсолютное и получается сопоставление двух Абсолютных, что совершенно недопустимо, так как закон единства Абсолютного есть основной закон интуитивного разума.
Злое не есть
другое Абсолютное и не имеет никакого места в едином Абсолютном; оно относительно и в своей относительности не соотносительно с Абсолютным, [Абсолютное и относительное потому не могут мыслиться соотносительными в одной плоскости, что этим Абсолютное было бы превращено в относительное.
Одно относительное предполагает
другое относительное, это реальное соотношение.
Творение, в силу присущей ему свободы, свободы избрания пути, отпало от Творца, от абсолютного источника бытия и пошло путем природным, натуральным; оно распалось на части, и все части попали в рабство
друг к
другу, подчинились закону тления, так как источник вечной жизни отдалился и потерялся.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там
друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.