Неточные совпадения
Воля наша избрала данный нам
в опыте мир, «этот» мир, объектом своей
любви, и он стал для нас принудителен, стал навязчив.
Для данного мира действительности, мира видимого, объекта знания, волевой акт свободного избрания, т. е. акт веры, уже совершен, совершен
в таинственной глубине бытия; для мира же иного, мира невидимых вещей, мы вновь должны совершить акт свободного волевого избрания, избрания того мира предметом своей
любви, т. е. акт веры.
В акте веры есть подвиг отречения, которого нет
в акте знания; акт веры есть акт свободной
любви, не ведающей доказательств, гарантий, принуждений.
Нужно совершить переизбрание, избрать новый объект
любви, т. е. отречься от старой
любви к данной действительности, уже мне гарантированной, мне навязанной, сбросить с себя ветхого человека и родиться к новой жизни
в новой, иной действительности.
Вера
в воскресение есть акт свободы, свободного избрания, свободной
любви к Христу и, вместе с тем, акт отречения от своей ограниченности и ограниченности мира.
Весь смысл чуда Воскресения
в том, что оно невидимо, недоказуемо, непринудительно, что оно всегда обращено к свободе человеческой
любви человеческой.
Основа совершенства и добра —
в свободе,
в свободной
любви к Богу,
в свободном соединении с Богом, а этот характер всякого совершенства и добра, всякого бытия делает неизбежным мировую трагедию.
Бог Отец потому и творит мир, что у Него есть Сын, что
в Нем пребывает бесконечная
Любовь: во имя Сына.
В мистической диалектике абсолютного бытия заключена неизбежность творения как дело божественной
любви между Отцом и Сыном.
В глубине творения зародился грех, черты творения исказились злом, не осуществилась
в нем совершенная идея Бога, нет
в нем той
любви к Богу, которая только и делает бытие полным и содержательным.
Христос есть таинственный примиритель человеческой свободы с божественным фатумом, Он — та свободная
любовь творения, которая утверждает бытие
в Творце.
Силой божественной
любви Христос возвращает миру и человечеству утраченную
в грехе свободу, освобождает человечество из плена, восстанавливает идеальный план творения, усыновляет человека Богу, утверждает начало богочеловечности, как оно дано
в идее космоса.
В Ветхом Завете и язычестве Бог открывается человеку как Сила, но он еще не Отец; люди сознают себя не детьми Бога, а рабами; отношение к Богу основано не на
любви и свободе, и на насилии и устрашении.
В язычестве было подлинное откровение Божества, точнее, откровение мировой души, но открывалась там лишь бесконечная божественная мощь; смысл оставался еще закрытым, и религия
любви еще не явилась
в мир.
В религии Христа кровавая жертва заменяется жертвой бескровной — евхаристией, приобщением к вселенской жертве Христа, отменившей все другие жертвы, а Закон заменяется свободной
любовью.
Вера
в этот чудесный факт,
любовь к этой таинственной личности, приобщение к Христу — спасительны.
Смысл творения
в том, чтобы человек и за ним весь мир полюбили Бога —
Любовь, а не устрашились Бога — Силы.
Если тайна греха
в свободе, то тайна искупления и спасения —
в свободе же, но
в свободе, соединенной с
любовью, с божественной
любовью.
Христос не совершал чудес
в истории, отверг этот дьявольский соблазн, так как
в свободе человека видел смысл истории, так как чудеса были бы насилием и не оставили бы места для достоинства и заслуги
любви к Христу.
И все неудачи христианства
в истории могут только подтверждать истину о Христе, могут лишь усилить
любовь к Нему.
И пусть неверующие, смотрящие со стороны, не ждут чудес от христианина, чтобы поверить, чтобы войти
в мистический круг; они ведь не видят чуда, реально уже совершившегося, чуда воскресения Христа, и ничего не увидят до тех пор, пока свободная
любовь не одержит
в них победы над вынужденной силой.
Эпоха, проникнутая сознанием греховности
любви, была эротична до глубины своих основ, создала культ Мадонны и влюбленности
в Христа, сблизила культ прекрасной дамы с вечной женственностью мировой души.
Вся историческая драма религии Нового Завета
в том, что Новый Завет человека с Богом, Завет
любви и свободы не был еще соборным соединением человечества с Божеством.
Революционеры, пламенно верующие
в социальное спасение человечества и земной рай, исповедуют ложную антропологию, обратную христианской, и их завет есть завет жертвы, а не
любви.
Историческое христианство не осуществило
в человеческой жизни завета
любви и слишком часто сбивалось на старый завет жертвы.
Духа, что то будет эпоха
любви и свободы, это давно уже предчувствовалось, мечта о ней всегда была заложена
в христианстве.
Этот мистический брак существовал лишь на высших ступенях посвящения
в тайну
любви, но от него пойдет преображение мира.
Св. Исаак Сирианин говорит: «Когда вожделение
любви Христовой не препобеждает
в тебе до того, чтобы от радости о Христе быть тебе бесстрастным во всякой скорби своей: тогда знай, что мир живет
в тебе более, нежели Христос.
Терпимость как формальный и бессодержательный принцип, эта безразличная терпимость, так распространенная
в наше время, есть результат религиозной холодности и безразличия, отсутствия волевого избрания и
любви.
В религии Христа свобода ограничена только
любовью, христианство — религия свободной
любви и любящей свободы.
Христианский быт, попирающий и насилующий дух свободы, есть быт языческо-иудейский, не принявший еще
в себя новозаветный дух
любви и свободы.
Христос — предмет веры и
любви христианской не принуждает, не является
в образе материально насилующим...
Нужно свободное избрание, подвиг
любви, чтоб увидеть
в рабьем и униженном образе Христа царственную мощь Сына Божьего, Единосущного Отцу.
Снять бремя свободы и подменить свободу принуждением значит уничтожить тайну веры, которая и есть тайна благодатной свободы и свободной
любви, значит превратить религиозную жизнь
в принуждение видимых вещей, закрепить необходимость.
Религиозная вера всегда лежит
в глубинах мистики, мистики свободного волевого избрания, свободной
любви, свободного обличения мира невидимых, непринуждающих вещей.
В религиозной жизни все должно начинаться изнутри, от рождения к новой жизни, от свободы,
любви и благодати жизни церковной, а не извне, не от природного порядка.
Священное предание, как и вся жизнь церкви, дано лишь
в мистическом восприятии, а мистическое восприятие тем и отличается от чувственного, от восприятия порядка природы, что оно свободно, а не принудительно,
в нем есть избрание
любви.
Но
в церкви мистика соединена с религиозной традицией и преемственностью, свобода связана с
любовью и универсальностью.
Мир не мог еще существовать без принуждения и закона, он не родился еще для благодатной жизни
в порядке свободы и
любви.
В святости
любви раскрывается полнота личности, тайна андрогинизма, образа и подобия Бога.
Оправдание творчества и есть оправдание истории, оправдание культуры, оправдание воинственной правды общественной и
любви личной, познания и поэзии, оправдание наших великих людей, наших творцов, для которых должно быть найдено место
в Царстве Божьем.
И
в жизни общественной есть своя теургия — творчество общения
в свободе и
любви, но она отличается от дурной магии революционно-материалистического социализма и анархизма.
Когда Des Esseintes уходит от мира действительного
в мир любимых изысканных книг, подобранных с такой
любовью и знанием, Гюисманс дает целое исследование о латинском декадансе.
Психологии
любви вообще у Гюисманса нет,
в его романах нет никаких романов.
«Но
в таком случае это будет земной рай!» «Да, это — царство свободы, добра,
любви!» «Нужно делать различие между явлением Параклета и победоносным возвращением Христа.
Тогда Иоанн, который оставался
в стороне, начнет свое священство
Любви, будет жить
в душах новых пап».
Читайте св. Макария Египетского, этого нежного, полного
любви восточного мистика,
в самой глубине его существа вы найдете божественное.