Неточные совпадения
Полицейская философия роковым образом разрывает с
корнями жизни, как и полицейское государство; полицейская философия неизбежно лишена реализма и превращает бытие
в призрак.
Гностики и теософы лучше метафизиков и философов, поскольку они требуют посвящения для религиозного раскрытия истины, но и они «интеллигенты-отщепенцы»
в мировом смысле этого слова, оторванные от
корней, живущие гипертрофией интеллекта, безблагодатные.
Кант был гениальным выразителем серьезной болезни
в бытии человеческом, он философски формулировал роковой разрыв с
корнями и истоками бытия.
Своими
корнями наука уходит
в глубь, которую нельзя исследовать просто научно, а верхами своими наука поднимается к небу.
Философское мышление, оторванное от живых
корней бытия, от бытийственного питания, начало блуждать
в одиночестве по пустыне и пришло к упразднению бытия, к иллюзионизму.
Но возврат к реализму не может быть просто новой гносеологией;
корень беды не
в рационалистических гносеологиях,
в которых всегда есть много верного, а
в том
корень, что бытие наше стало плохим.
Рационалистический разрыв до тех пор будет
в силе, пока не вырван будет
корень греха.
Что Христос воскрес, что Правда победила
в мире зло, вырвала
корень зла — смерть, это не дано как факт принудительный и доказательный.
Гносеология цветет
в пустыне самодовлеющей мысли, оторванной от
корней и соков.
Европейская рационалистическая философия нового времени вращается
в сфере мышления, оторванного от своих живых
корней, критически-сознательно отделенного от бытия.
Новая философия может быть лишь воссоединением мышления с живыми
корнями бытия, лишь превращением мышления
в функцию живого целого.
И остается непонятным,
в чем же
корень недоразумения и эмпирического мира,
в чем грех отвлеченного эмпиризма,
в чем дефект «опыта» обыденного, ограниченного и неполного?
Но сам же Лосский помогает нам перенести вопрос о дефектах познания на почву онтологическую, увидеть
корень зла
в самом бытии,
в самой живой действительности, а не
в том, что субъект конструирует объект и тем умерщвляет
в нем жизнь.
Согласно современному сознанию человек не имеет глубоких
корней в бытии; он не божественного происхождения, он — дитя праха; но именно потому должен сделаться богом, его ждет земное могущество, царство
в мире.
Так превращается первоначальное сознание греховности
в злобную обиду на мир,
в претензию получать все богатства бытия, не заслужив их,
в желание отделаться внешним образом от зла, не вырвав
корней его.
Погружение
в мышление, оторванное от живых
корней бытия, претендующее на самостоятельность и верховенство, есть блуждание
в пустоте.
Небытие же не имеет
корней в бытии и не может быть противополагаемо бытию как равное по силе и достоинству.
Новый гуманизм имел свои
корни в религии Христа; без Христа
в прошлом он не мог бы так возвысить человека, но не сознавал своего происхождения.
Цель есть блаженство
в Боге, но путь к этой цели — страдательный, заслуга —
в усилии победить
корень страдания, т. е. зло.
И задача мировой истории есть победа над злой волей
в мире, над
корнем зла, а не механическое устроение счастья.
Гедонизм, эта вывернутая наизнанку идеология страдания, видит
в страдании самом по себе зло и оказывается бессильным бороться с
корнями зла, с источником страдания.
Объяснить это можно только отсутствием
в мистике той эпохи церковных и национальных
корней.
В истоках,
корнях своих европейская культура — религиозная и христианская, или языко-христианская.
— Совершенно ясно, что культура погибает, потому что люди привыкли жить за счет чужой силы и эта привычка насквозь проникла все классы, все отношения и действия людей. Я — понимаю: привычка эта возникла из желания человека облегчить труд, но она стала его второй природой и уже не только приняла отвратительные формы, но
в корне подрывает глубокий смысл труда, его поэзию.
Неточные совпадения
Но что бы ни было, читатель, // Увы! любовник молодой, // Поэт, задумчивый мечтатель, // Убит приятельской рукой! // Есть место: влево от селенья, // Где жил питомец вдохновенья, // Две сосны
корнями срослись; // Под ними струйки извились // Ручья соседственной долины. // Там пахарь любит отдыхать, // И жницы
в волны погружать // Приходят звонкие кувшины; // Там у ручья
в тени густой // Поставлен памятник простой.
Полгубернии разодето и весело гуляет под деревьями, и никому не является дикое и грозящее
в сем насильственном освещении, когда театрально выскакивает из древесной гущи озаренная поддельным светом ветвь, лишенная своей яркой зелени, а вверху темнее, и суровее, и
в двадцать раз грознее является чрез то ночное небо и, далеко трепеща листьями
в вышине, уходя глубже
в непробудный мрак, негодуют суровые вершины дерев на сей мишурный блеск, осветивший снизу их
корни.
Местами расходились зеленые чащи, озаренные солнцем, и показывали неосвещенное между них углубление, зиявшее, как темная пасть; оно было все окинуто тенью, и чуть-чуть мелькали
в черной глубине его: бежавшая узкая дорожка, обрушенные перилы, пошатнувшаяся беседка, дуплистый дряхлый ствол ивы, седой чапыжник, [Чапыжник — «мелкий кривой дрянной лес, кустами поросший от
корней».
Бушует ветр, удвоил силы он, // Взревел и вырвал с
корнем вон // Того, кто небесам главой своей касался // И
в области теней пятою упирался.
«Видно, не дано этого блага во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены светом такой любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников; может быть, жалеют их, прощают им во имя своего счастья, что те топчут
в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить
корни и вырасти
в такое дерево, которое бы осенило всю жизнь».