Неточные совпадения
Даже германский идеализм начала XIX века, идеализм Фихте, Гегеля и Шеллинга, при
всей своей творческой мощи не в
силах был справиться с этими роковыми для всякой философии проблемами.
В
силах был справиться с проблемами лишь один Франц Баадер, но путь его был особый, не тот, что у
всей философии.
Кант так далеко заходит в своем рационализме, что для него
вся действительность,
все живое бытие есть продукт знания, мышления: мир созидается категориями субъекта, и ничто не в
силах из этих тисков освободиться, ничего не является само по себе, независимо от того, что навязывается субъектом.
Мы не говорим уже, что верим в видимые вещи, мы знаем их;
все, что к ним относится, обладает доказательной
силой.
Для первобытного человека
все одинаково чудесно,
все естественное, природное одинаково таинственно и объяснимо лишь
силами сверхъестественными.
И
весь мир,
весь природный порядок есть замкнутое помещение, в котором закономерно действуют данные в нем
силы.
Можно изучить точно данную комнату, установить закономерность для действующих в ней
сил, но правомерно ли отсюда заключить о том, что происходит во
всем остальном мире и что произойдет, когда
силы всего мира проникнут в эту комнату.
Ни философия позитивная, ни философия критическая не в
силах понять происхождения и значения времени и пространства, законов логики и
всех категорий, так как исходит не из первичного бытия, с которым даны непосредственные пути сообщения, а из вторичного, больного уже сознания, не выходит из субъективности вширь, на свежий воздух.
Вся новейшая философия пыталась превратить бытие в призрак, разрешить его в иллюзионистский феноменализм; но
все эти формально-схоластические упражнения в пустоте отвлеченно взятого субъекта не в
силах подорвать первоощущения бытия и здорового его первосознания.
Творение, в
силу присущей ему свободы, свободы избрания пути, отпало от Творца, от абсолютного источника бытия и пошло путем природным, натуральным; оно распалось на части, и
все части попали в рабство друг к другу, подчинились закону тления, так как источник вечной жизни отдалился и потерялся.
В религии Диониса, которую теперь сближают с христианством, не было еще личности; дионисическая трагедия целиком совершается еще в стихии натурального рода; в ней
все возрождается в стихийности и хаотичности природных
сил.
Смысл творения в том, чтобы человек и за ним
весь мир полюбили Бога — Любовь, а не устрашились Бога —
Силы.
Сам Христос свидетельствует о Себе, и свидетельства этого не в
силах побороть
все слабости христианина.
Пусть умственно сравнивают Христа с Буддой, Сократом или Магометом,
все же в глубине чувствуют, что это не то, что с пришествием Христа изменился космический состав мира, что вошла в мир
сила не от мира сего, что трансцендентное стало имманентным.
Все разрушительные смертоносные
силы природы в грехе зачались и бороться с ними нужно как со злом.
Все технические, экономические, политические, медицинские и в лучшем, светлом смысле магические способы противодействия злым
силам в свете религиозного сознания не отбрасываются, а лишь претворяются.
Слова «претерпевший до конца спасется» не значат, что нужно стремиться к страданию, страдать как можно больше, а значат, что нужно иметь как можно большую
силу сопротивления, принимать мужественно удары мирового зла, вынести
все до конца и не согнуться, не погибнуть.
Только свободные в
силах утверждать церковь несмотря ни на что, преодолевая
все соблазны.
Нельзя теперь с достаточной
силой упирать на то, что сама Церковь, прежде
всего сама Церковь — мистична, мистична насквозь, что жизнь церковная есть жизнь мистическая.
Рационалистические ереси не в
силах постигнуть тайны соединения, тайны преосуществления, тайны полноты, для них
все остается разъединенным, ничто не преображается, для них существуют лишь осколки истины.
Сведенборг не в
силах постигнуть тайну Троичности Божества, Троичность представляется ему трехбожием; он
все говорит, что Христос есть единственный Бог, что Бог — человек, что Троичность находится внутри Христа, как Его свойство.
Потом сорóка бултыхнула вместе с тележкою в яму, которою начинался узкий переулок, весь стремившийся вниз и запруженный грязью; долго работала она там
всеми силами и месила ногами, подстрекаемая и горбуном, и самим барином, и наконец втащила их в небольшой дворик, стоявший на косогоре с двумя расцветшими яблонями пред стареньким домиком и садиком позади его, низеньким, маленьким, состоявшим только из рябины, бузины и скрывавшейся во глубине ее деревянной будочки, крытой драньем, с узеньким матовым окошечком.
Неточные совпадения
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох,
силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
И вновь задумчивый, унылый // Пред милой Ольгою своей, // Владимир не имеет
силы // Вчерашний день напомнить ей; // Он мыслит: «Буду ей спаситель. // Не потерплю, чтоб развратитель // Огнем и вздохов и похвал // Младое сердце искушал; // Чтоб червь презренный, ядовитый // Точил лилеи стебелек; // Чтобы двухутренний цветок // Увял еще полураскрытый». //
Всё это значило, друзья: // С приятелем стреляюсь я.
Татьяна в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за шею // Зацепит вдруг, то из ушей // Златые серьги вырвет
силой; // То в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он
всё вослед, // И
сил уже бежать ей нет.
Теперь с каким она вниманьем // Читает сладостный роман, // С каким живым очарованьем // Пьет обольстительный обман! // Счастливой
силою мечтанья // Одушевленные созданья, // Любовник Юлии Вольмар, // Малек-Адель и де Линар, // И Вертер, мученик мятежный, // И бесподобный Грандисон, // Который нам наводит сон, — //
Все для мечтательницы нежной // В единый образ облеклись, // В одном Онегине слились.
И дождалась… Открылись очи; // Она сказала: это он! // Увы! теперь и дни, и ночи, // И жаркий одинокий сон, //
Всё полно им;
всё деве милой // Без умолку волшебной
силой // Твердит о нем. Докучны ей // И звуки ласковых речей, // И взор заботливой прислуги. // В уныние погружена, // Гостей не слушает она // И проклинает их досуги, // Их неожиданный приезд // И продолжительный присест.