Неточные совпадения
Канта не считают рационалистом, того Канта, который допускал
веру лишь в пределах
разума, который рационалистически отвергал чудесное, который все бытие сковал рациональными категориями, поставил реальность в зависимость от познающего субъекта.
Мистиками остаются те, которые всегда ими были, те, для которых
вера выше знания и
разумом не ограничивается, для которых таинства и чудеса реальны и объективны.
Можно ли примириться с дуализмом знания и
веры, дуализмом двух
разумов и двух критериев истины?
Кант — крайний, исключительный рационалист, он отвергает все чудесное, рационализирует
веру, вводит религию в пределы
разума и не допускает
веры нерациональной, не разрешает религии, противной знанию.
Рациональное знание продолжает господствовать, с ним должна сообразоваться
вера и ограничивать себя велениями просвещенного
разума.
Рационалистическое вырождение протестантизма в религию в «пределах
разума» есть компромисс и отказ от подвига самоотречения, всякой
верой предполагаемого, но с сохранением утешительных постулатов.
Нужно рискнуть, согласиться на абсурд, отречься от своего
разума, все поставить на карту и броситься в пропасть, тогда только откроется высшая разумность
веры.
Нужно распластаться в акте
веры, отречься от себя, тогда поднимаешься, тогда обретаешь высший
разум.
В
вере индивидуальный малый
разум отрекается от себя во имя
разума божественного и дается универсальное, благодатное восприятие.
Поэтому дело спасения не было делом насилия над человеком: человеку предоставлена свобода выбора, от него ждут подвига
веры, подвига вольного отречения от
разума этого мира и от смертоносных сил этого мира во имя
разума большого и сил благодатных и спасающих.
Вера, на которую люди боятся рискнуть, так как дорожат своей рассудочностью, ничего не отнимает, но все возвращает преображенным в свете божественного
разума.
Разум церковной
веры есть цельный, органический
разум,
разум вселенский.
Неточные совпадения
— «Да, то, что я знаю, я знаю не
разумом, а это дано мне, открыто мне, и я знаю это сердцем,
верою в то главное, что исповедует церковь».
Я говорю о том, что наш
разум, орган пирронизма, орган Фауста, критически исследующего мир, — насильственно превращали в орган
веры.
— Нет, почему же — чепуха? Весьма искусно сделано, — как аллегория для поучения детей старшего возраста. Слепые — современное человечество, поводыря, в зависимости от желания, можно понять как
разум или как
веру. А впрочем, я не дочитал эту штуку до конца.
— Ну, что же я сделаю, если ты не понимаешь? — отозвалась она, тоже как будто немножко сердясь. — А мне думается, что все очень просто: господа интеллигенты почувствовали, что некоторые излюбленные традиции уже неудобны, тягостны и что нельзя жить, отрицая государство, а государство нестойко без церкви, а церковь невозможна без бога, а
разум и
вера несоединимы. Ну, и получается иной раз, в поспешных хлопотах реставрации, маленькая, противоречивая чепуха.
— Мы — бога во Христе отрицаемся, человека же — признаем! И был он, Христос, духовен человек, однако — соблазнил его Сатана, и нарек он себя сыном бога и царем правды. А для нас — несть бога, кроме духа! Мы — не мудрые, мы — простые. Мы так думаем, что истинно мудр тот, кого люди безумным признают, кто отметает все
веры, кроме
веры в духа. Только дух — сам от себя, а все иные боги — от
разума, от ухищрений его, и под именем Христа
разум же скрыт, —
разум церкви и власти.