Неточные совпадения
В
конце концов все возможные типы и комбинации философской мысли уже испробованы и гениально
были выражены.
Но религиозный синтез не может
быть дан лишь в
конце, лишь в результате аналитико-дифференцирующего процесса, лишь для будущих поколений, он дан и в начале, дан для всех живших и живущих, дан как истина, хранимая вселенской Церковью, как древняя мудрость.
В
конце концов, власть гносеологии
есть порождение скепсиса.
Нельзя
быть кантианцем и исповедовать веру в реальность Воскресения Христа или ждать реального
конца истории.
Положительная наука
есть в
конце концов единственная точка опоры гносеологов, но сама положительная наука может обойтись без их услуг.
Бог должен
быть, но Бога никогда и не
будет, так как процесс осуществления Бога — долженствования не имеет завершения, не имеет
конца.
Все дальше и дальше отодвигается то, что должно
быть сотворено, и так без
конца, без разрешения конфликта времени и вечности.
В
конце концов, гносеологический критицизм
есть лишь одно из метафизических направлений, и притязания его
быть выше всякой метафизики и предшествовать всякому познанию прямо смешны.
В
конце концов, философия всегда догматична, и задача лишь в том, чтобы наш догматизм
был как можно более сознательным и критическим, чтобы онтологические предпосылки
были как можно более осмысленными.
И Лосский принужден допустить, что бытие входит в знание, в суждение, разрывая пространство и время, что действительность дана нам вне времени и вне пространства, что в суждении присутствует и то, что
было 1000 лет тому назад, и то, что находится на другом
конце мира.
Земной дух человечества, пошедшего по пути змия, загипнотизировал человека заманчивой идеей прогресса и грядущего в
конце прогресса земного рая, и так обольщен
был человек, что не заметил безумия своего служения прогрессу и своего подчинения счастливцам грядущего рая.
Конец мировой трагедии так же предвечно дан, как и ее начало; само время и все, что в нем протекает,
есть лишь один из актов трагедии, болезнь бытия в момент его странствования.
Свобода творения в начале мировой истории
была сознана формально и потерялась в грехе; в
конце мировой истории она должна
быть сознана материально и обретена в совершившемся искуплении.
История человечества на земле
есть трагедия бытия в нескольких актах; она имеет начало и
конец, имеет неповторимые моменты внутреннего развивающегося действия; в ней каждое явление и действие имеет единственную ценность.
Если Сын Божий
есть Логос бытия, Смысл бытия, идея совершенного космоса, то Дух
есть абсолютная реализация этого Логоса, этого Смысла, воплощение этой идеи не в личности, а в соборном единстве мира,
есть обоженная до
конца душа мира.
В ней ничто не дано в полноте и завершенности, так как полнота и завершенность могут
быть даны лишь в
конце мира.
Процесс истории не
есть прогрессирующее возвращение человечества к Богу по прямой линии, которое должно закончиться совершенством этого мира: процесс истории двойствен; он
есть подготовление к
концу, в котором должно
быть восстановлено творение в своей идее, в своем смысле, освобождено и очищено человечество и мир для последнего выбора между добром и злом.
Лишь в самом
конце античной культуры почувствовалась тоска и ужас перед индивидуальной судьбой, но то
было уже созревание мира для принятия Христа, сознание неизбежности Спасителя.
До Христа мир не знал вселенской религии; все религии
были национальными и ограниченными, но мир шел с разных
концов к вселенскому религиозному сознанию, к вселенской религии.
В
конце мировой истории Христос явится как Царь, явит миру Свою силу и славу,
будет властвовать над миром, миру обещано наступление Его тысячелетнего царства.
Но можно ли сказать, что
была философским безвременьем и темнотой эпоха, в середине которой явился Иоанн Скотт Эригена, а в
конце Мейстер Эккерт?
Антропология католичества
была, в
конце концов, языческая.
Началась эпоха самоутверждения безбожного человечества, тяжелый опыт, который должен
был быть изжит до
конца, прежде чем человечество могло вступить на путь богочеловеческий, прежде чем
была религиозно сознана истинная антропология, не бесчеловечная антропология исторического христианства, не безбожная антропология гуманизма, а антропология богочеловеческая.
Идея прогресса и
есть идея смысла истории, истории как пути к Богу, к благодатному
концу, к Царству Божьему.
Религиозное сознание видит в истории трагедию, которая имела начало и
будет иметь
конец.
В сознании своем социалисты утверждают, что прогресс
будет бесконечным; но в стихии своей утверждают
конец, социалистический
конец истории, исход, спасение человечества от всех бед и зол, обоготворение человечества.
Апокалипсис, откровение св. Иоанна, и
есть христианская книга, в которой заключены пророчества о
конце истории, которая тесно связана со смыслом истории.
Трагедия никогда не кончается благополучием: исход из трагедии всегда трансцендентен, всегда
есть предельный
конец имманентного развития данных сил, переход к иному.
Все в мире должно
быть доведено до
конца, изобличено, обнажено.
Окончательное ничтожество зла может
быть увидено, лишь в
конце истории, когда зло достигнет предельной своей формы, манившей и соблазнявшей людей.
Необходимый, роковой
конец истории, который открывается в пророчествах, и
будет делом свободы, постигнутой не как произвол.
Священнический иерархизм, исполнявший великую миссию, в
конце будет преодолен новой религиозной антропологией.
Свобода
есть не только цель и
конец мистической жизни, свобода
есть также основа и начало этой жизни.
Неточные совпадения
«Но, уповая на милосердие божие, кажется, все
будет к хорошему
концу.
Крестьянское терпение // Выносливо, а временем //
Есть и ему
конец. // Агап раненько выехал, // Без завтрака: крестьянина // Тошнило уж и так, // А тут еще речь барская, // Как муха неотвязная, // Жужжит под ухо самое…
Смекнули наши странники, // Что даром водку тратили, // Да кстати и ведерочку //
Конец. «Ну,
будет с вас! // Эй, счастие мужицкое! // Дырявое с заплатами, // Горбатое с мозолями, // Проваливай домой!»
Покуда оставался прошлогодний запас, многие, по легкомыслию,
пили,
ели и задавали банкеты, как будто и
конца запасу не предвидится.
Дело в том, что она продолжала сидеть в клетке на площади, и глуповцам в сладость
было, в часы досуга, приходить дразнить ее, так как она остервенялась при этом неслыханно, в особенности же когда к ее телу прикасались
концами раскаленных железных прутьев.