Неточные совпадения
Скоро наступит
такое время,
что все равно уже будет, кто победит.
Мир вступит в
такое измерение своего исторического бытия,
что эти старые категории будут уже неприменимы.
Но трудно было допустить,
что действие этих начал
так далеко зайдет.
Уже можно предвидеть,
что в результате этой войны Россия в
такой же мере станет окончательно Европой, в какой Европа признает духовное влияние России на свою внутреннюю жизнь.
И Россия не была бы
так таинственна, если бы в ней было только то, о
чем мы сейчас говорили.
Достоевский прямо провозгласил,
что русский человек — всечеловек,
что дух России — вселенский дух, и миссию России он понимал не
так, как ее понимают националисты.
Он, в сущности, всегда любил православие без Христа и всегда оставался верен
такому языческому православию, которое ведь много милее и ближе,
чем суровый и трагический дух Христов.
И он хочет показать,
что весь русский народ
так относится к государственной власти.
Каждая строка Розанова свидетельствует о том,
что в нем не произошло никакого переворота,
что он остался
таким же язычником, беззащитным против смерти, как и всегда был, столь же полярно противоположным всему Христову.
Этим объясняется то,
что русская государственность была
так пропитана неметчиной и часто представлялась инородным владычеством.
Ведь последовательно проведенная точка зрения блага людей ведет к отрицанию смысла истории и исторических ценностей,
так как ценности исторические предполагают жертву людским благам и людскими поколениями во имя того,
что выше блага и счастья людей и их эмпирической жизни.
Так дети относятся к жизни взрослых, которая представляется им удивительной и соблазнительной именно потому,
что она совершенно им чужда.
Русский человек не идет путями святости, никогда не задается
такими высокими целями, но он поклоняется святым и святости, с ними связывает свою последнюю любовь, возлагается на святых, на их заступничество и предстательство, спасается тем,
что русская земля имеет
так много святынь.
Русскому человеку часто представляется,
что если нельзя быть святым и подняться до сверхчеловеческой высоты, то лучше уж оставаться в свинском состоянии, то не
так уже важно, быть ли мошенником или честным.
Так средний радикальный интеллигент обычно думает,
что он или призван перевернуть мир, или принужден остаться в довольно низком состоянии, пребывать в нравственной неряшливости и опускаться.
Это не значит,
что,
так легко соблазняющийся и уклоняющийся от путей личной и гражданской честности, русский человек совсем не любит России.
Но германское сознание у Фихте, у старых идеалистов и романтиков, у Р. Вагнера и в наше время у Древса и Чемберлена с
такой исключительностью и напряженностью переживает избранность германской расы и ее призванность быть носительницей высшей и всемирной духовной культуры,
что это заключает в себе черты мессианизма, хотя и искаженного.
И
чем более
такой национализм претендует на безграничность, тем он становится ограниченнее.
У наших националистов официальной марки, как старой формации,
так и новейшей западной формации, уж во всяком случае меньше русского мессианского духа,
чем у иных сектантов или иных анархистов, людей темных по своему сознанию, но истинно русских по своей стихии.
И можно сказать,
что народная Россия внушает к себе
такую любовь и притягивает к себе всех.
В
таком направлении русской мысли была та правда,
что для русского сознания основная тема — тема о Востоке и Западе, о том, является ли западная культура единственной и универсальной и не может ли быть другого и более высокого типа культуры?
Но случилось
так,
что к этому ответственному моменту нашей истории уровень нашей национальной мысли понизился, темы вечных размышлений нашей интеллигенции измельчали.
Россия
так глубоко вовлечена в самую гущу мировой жизни,
что никакая русская лень и инерция не могут уже отклонить ее от решения основных задач своей истории.
На более глубокую почву должна быть поставлена та истина,
что величайшие достижения человеческой общественности связаны с творческой властью человека над природой, т. е. с творчески-активным обращением к космической жизни, как в познании,
так и в действии.
Поразительно,
что марксизм, который
так выдвигал моменты производственные, рост производительных сил в социальной жизни и им давал перевес над моментами распределительными, был совершенно лишен космического мироощущения и явил собой крайний образец социологического утопизма, замыкающего человека в ограниченной и поверхностной общественности.
Мы, русские, вдохновлены великой и справедливой войной, но мы не пережили еще непосредственного страха за судьбу родины, у нас не было
такого чувства,
что отечество в опасности.
Но
что внутренно делается для
такого общения и сближения?
Немец добился-таки того,
что орудия мысленные, идеальные превратил в реальные орудия борьбы.
А до войны, в мирной жизни убивались души человеческие, угашался дух человеческий, и
так привычно это было,
что перестали даже замечать ужас этого убийства.
Быть может, потому русские стали
такими,
что в истории своей они слишком много страдали от насиловавшей их, над ними стоящей силы.
Но совсем неверно было бы сказать,
что постановка
такой исторической задачи и борьба за
такую историческую ценность есть требование отвлеченной справедливости и определяется исключительными нравственными преимуществами Англии и России перед Германией.
Если утверждается,
что война сама по себе не есть благо,
что она связана со злом и ужасом,
что желанно
такое состояние человечества, при котором войны невозможны и ненужны, то это очень элементарно и слишком неоспоримо.
Толстой с
такой легкостью радикально отверг историю и все историческое, потому
что он не верит в ее реальность и видит в ней лишь случайную и хаотическую кучу мусора.
Так на войне, слишком жалея людей, можно привести к тому,
что погибнет еще большее количество людей.
Представитель с.-д. принципиально заявил,
что социал-демократы отказываются от участия в военно-морской комиссии и не берут на себя ответственности за оборону страны,
так как в обороне должен участвовать весь народ.
С
таким же успехом он мог бы сказать,
что должно участвовать все человечество и даже весь животный и растительный мир.
И еще мог бы сказать,
что социал-демократы будут в чем-либо положительном участвовать, лишь когда наступит конец мира и водворится Царство Божие,
так как раньше трудно ждать абсолютной справедливости на свете.
Такая отвлеченность и абсолютность в политике на практике ведут к тому,
что интересы своей партии или социальной группы ставятся выше интересов страны и народа, интересы части — выше интересов целого.
Такая отвлеченность отрицает,
что политика есть творчество и искусство,
что настоящая, большая историческая политика требует особых даров, а не механического применения общих мест, большей частью невпопад.
Экзистенциалисты антирелигиозного типа
так низко мыслят о человеке,
так понимают его исключительно снизу,
что остается непонятным самое возникновение проблемы познания, возгорание света Истины.
Я не называю
такую философию экзистенциальной, потому
что она находится во власти объективности.
Экзистенциалисты выше марксистов, потому
что для них все-таки существует проблема смерти, которая не существует для марксистов.
Нельзя мыслить
так,
что Бог что-то причиняет в этом мире подобно силам природы, управляет и господствует подобно царям и властям в государствах, детерминирует жизнь мира и человека.
Вопрос о тоталитаризме, о котором
так много пишут, сложнее,
чем обыкновенно думают.
Таким образом выходило,
что церковь лишь санкционировала то,
что делали другие внецерковные и внехристианские силы, и не имела собственного идеала общества и государства.
То,
что нужно отрицать,
так это суверенитет государства.
Но
что еще важнее,
так это то,
что церковь стала императорской.
Как в древние времена,
так и теперь люди склонны думать,
что существует помазание к власти.
Что должно быть решительно утверждено,
так это то,
что свобода есть дух, а не бытие.
И потому мы имеем
такое парадоксальное явление,
что реакционеры, враждебные всяким социальным изменениям, могут прикрываться защитой свободы.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там
такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
И
так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней,
чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
— Да
что ж, барин, делать, время-то
такое; кнута не видишь,
такая потьма! — Сказавши это, он
так покосил бричку,
что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут только заметил он,
что Селифан подгулял.