Неточные совпадения
По сравнению с этой перспективой
вся мировая война есть лишь семейная распря.
Интеллигенты-отщепенцы в известном смысле были более национальны, чем наши буржуазные националисты,
по выражению лица своего похожие на буржуазных националистов
всех стран.
Вл. Соловьев смеялся над уверенностью русского национального самомнения в том, что
все святые говорили по-русски.
Христианство не допускает народной исключительности и народной гордости, осуждает то сознание,
по которому мой народ выше
всех народов и единственный религиозный народ.
Многие традиционно настроенные русские интеллигенты, привыкшие
все оценивать
по своим отвлеченно-социологическим и отвлеченно-моралистическим категориям, почувствовали растерянность, когда от них потребовалась живая реакция на мировые события такого масштаба.
Все великие национальные культуры — всечеловечны
по своему значению.
Все народы,
все страны проходят известную стадию развития и роста, они вооружаются орудиями техники научной и социальной, в которой самой
по себе нет ничего индивидуального и национального, ибо в конце концов индивидуален и национален лишь дух жизни.
И очень наивна та философия истории, которая верит, что можно предотвратить движение
по этому пути мировой империалистической борьбы, которая хочет видеть в нем не трагическую судьбу
всего человечества, а лишь злую волю тех или иных классов, тех или иных правительств.
Русский империализм имеет национальную основу, но
по заданиям своим он превышает
все чисто национальные задания, перед ним стоят задачи широких объединений, быть может, невиданных еще объединений Запада и Востока, Европы и Азии.
Если мировая война окончательно выведет Россию в мировую ширь, на путь осуществления ее мирового призвания, то прежде
всего должна измениться политика
по отношению ко
всем населяющим ее народностям.
По-иному, но
все же в духе освободительном должны быть решены вопросы — еврейский, финляндский, армянский и мн. др.
В силу какого-то почти биологического закона, закона биологической социологии, великие или,
по терминологии Н.Б. Струве, величайшие державы стремятся к бесконечному и ненасытному расширению, к поглощению
всего слабого и малого, к мировому могуществу, хотят по-своему цивилизовать
всю поверхность земного шара.
Задачи войны
все еще у нас по-настоящему не сознаны.
Ориентация жизни сделалась социальной
по преимуществу, ей были подчинены
все другие оценки.
Это прежде
всего распря двух славянских душ, родственных
по крови и языку,
по общеславянским расовым свойствам и столь различных, почти противоположных, с трудом совместимых, неспособных друг друга понять.
И даже отпадавшие от православия русские люди остаются православными
по своему душевному типу, и труднее
всего им постигнуть католическую культуру и душевный тип, на ее почве вырастающий.
Все по-иному в русской душе.
Немцы менее
всего материалисты, если под материализмом понимать принятие мира извне, как материального
по объективно реальному своему составу.
Но эта слабость и узость человеческого сознания, эта выброшенность человека на поверхность не может быть опровержением той великой истины, что каждый человек — всемирный
по своей природе и что в нем и для него совершается
вся история.
В разных социальных идеологиях, «частных»
по своему пафосу, много говорится о «буржуазности» государства, национальности, «буржуазности»
всех исторических организмов и исторических культур.
Сама
по себе духовная жизнь со
всеми своими абсолютными ценностями вполне конкретна.
В века новой истории, которая уже перестала быть новой и стала очень старой,
все сферы культуры и общественной жизни начали жить и развиваться лишь
по собственному закону, не подчиняясь никакому духовному центру.
Кесарь
все больше и больше высказывается
по вопросам Духа, хотя бы в форме радикального отрицания духа.
Марксисты-коммунисты по-манихейски делят мир на две части: мир, который они хотят уничтожить, для них управляется злым богом и потому в отношении к нему
все средства дозволены.
— Слышишь, Фетинья! — сказала хозяйка, обратясь к женщине, выходившей на крыльцо со свечою, которая успела уже притащить перину и, взбивши ее с обоих боков руками, напустила целый потоп перьев
по всей комнате. — Ты возьми ихний-то кафтан вместе с исподним и прежде просуши их перед огнем, как делывали покойнику барину, а после перетри и выколоти хорошенько.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось
по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
— Гонорарий! Всем пользуетесь! — Раскольников засмеялся. — Ничего, добреющий мальчик, ничего! — прибавил он, стукнув Заметова по плечу, — я ведь не назло, «а
по всей то есь любови, играючи», говорю, вот как работник-то ваш говорил, когда он Митьку тузил, вот, по старухиному-то делу.
Неточные совпадения
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. //
Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла
по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. //
По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Привычка усладила горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И
всё тогда пошло на стать. // Она езжала
по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню
по субботам, // Служанок била осердясь — //
Всё это мужа не спросясь.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша
вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Изображу ль в картине верной // Уединенный кабинет, // Где мод воспитанник примерный // Одет, раздет и вновь одет? //
Всё, чем для прихоти обильной // Торгует Лондон щепетильный // И
по Балтическим волнам // За лес и сало возит нам, //
Всё, что в Париже вкус голодный, // Полезный промысел избрав, // Изобретает для забав, // Для роскоши, для неги модной, — //
Всё украшало кабинет // Философа в осьмнадцать лет.