Неточные совпадения
Россия — страна купцов, погруженных в тяжелую плоть, стяжателей, консервативных
до неподвижности, страна чиновников, никогда
не переступающих пределов замкнутого и мертвого бюрократического царства, страна крестьян, ничего
не желающих, кроме земли, и принимающих христианство совершенно внешне и корыстно, страна духовенства, погруженного в материальный быт, страна обрядоверия, страна интеллигентщины, инертной и консервативной в своей мысли, зараженной самыми поверхностными материалистическими идеями.
Неужели мировые события, исключительные в мировой истории, ничему нас
не научат,
не приведут к рождению нового сознания и оставят нас в прежних категориях, из которых мы хотели вырваться
до войны?
Он повторяет целый ряд общих мест об измене христианству, об отпадении от веры отцов, поминает даже «Бюхнера и Молешотта», о которых
не особенно ловко и вспоминать теперь,
до того они отошли в небытие.
Нельзя быть
до того русским и
не иметь связи с православием!
Россия есть самостоятельная ценность в мире,
не растворимая в других ценностях, и эту ценность России нужно донести
до божественной жизни.
Ни один народ
не доходил
до такого самоотрицания, как мы, русские.
Русскому человеку часто представляется, что если нельзя быть святым и подняться
до сверхчеловеческой высоты, то лучше уж оставаться в свинском состоянии, то
не так уже важно, быть ли мошенником или честным.
Русские все еще
не поднялись
до того сознания, что в живой, творческой мысли есть свет, преображающий стихию, пронизывающий тьму.
Культура никогда
не была и никогда
не будет отвлеченно-человеческой, она всегда конкретно-человеческая, т. е. национальная, индивидуально-народная и лишь в таком своем качестве восходящая
до общечеловечности.
Для всечеловечества необходимо возведение русского человека
до всечеловеческого значения, а
не превращение его в отвлеченного, пустого человека.
Национализм в идее
не претендует на универсальность, единственность и исключительность, хотя на практике легко может дойти
до отрицания и истребления других национальностей.
Но плодоносно, когда национальность творческими усилиями раскрывает в себе вселенское,
не обезличивая своего индивидуально-неповторяемого образа, но вознося его
до значения всечеловеческого.
Но мировая война связана
не только с обострением империалистической политики великих держав, — она также очень остро ставит вопрос о судьбе всех национальностей, вплоть
до самых малых.
Россия же еще
не подымалась
до постановки тех мировых вопросов, с которыми связано ее положение в мире.
Такого обращения к истории у нас
до сих пор почти
не было, и нам
не хватало соответствующих категорий для мышления над историей и ее задачами.
Они
не поднялись еще
до всечеловечности, они
не преодолели еще корыстного национального самоутверждения.
Марксизм верил, что можно
до конца рационализировать общественную жизнь и привести ее к внешнему совершенству,
не считаясь ни с теми энергиями, которые есть в бесконечном мире над человеком и вокруг него.
Польская душа — аристократична и индивидуалистична
до болезненности, в ней так сильно
не только чувство чести, связанное с рыцарской культурой, неведомой России, но и дурной гонор.
И немец ничего
не склонен принимать
до совершенного им Tat’a.
И
до начала нынешней мировой войны мы насиловали и убивали в самой глубине жизни
не меньше, чем во время войны.
В этом глубокая антиномия христианства: христианство
не может отвечать на зло злом, противиться злу насилием, и христианство есть война, разделение мира, изживание
до конца искупления креста в тьме и зле.
Но это
не гуманизм эпохи Возрождения, это — гуманизм, доведенный в XIX веке
до своих последних выводов, соединившийся с позитивизмом, отвергнувший все ценности, кроме человеческого блага.
Если идти назад по линии материального развития человечества, то мы
не дойдем
до свободного и цельного духа, а дойдем лишь
до более элементарных и примитивных форм материальной жизни.
Хотят сохранить старую органичность, старую плоть, силятся
не допустить материальный мир
до расщепления и расслоения.
Но это определение
не доходит
до глубины и приспособлено к условиям нашего объективированного мира.
Если продумать все
до конца, то нужно признать, что от Бога происходит лишь свобода, а
не власть.
Тайна власти, тайна подчинения людей носителям власти
до сих пор
не вполне разгадана.
Главное то, что когда применяют злые, противоположные целям средства, то
до цели никогда
не доходят, все заменяют средствами и о целях забывают, или они превращаются в чистую риторику.
Философски определить свободу пытались через волюнтаристическое понимание ее, как акта причинности (например, Мен де Биран, Лопатин); но это
не доходило
до глубины проблемы.
Империалистический режим Наполеона был тоталитаризмом,
не доведенным
до конца.
Не случайно Маркс говорил, что
до сих пор философы хотели познавать мир, теперь же они должны изменять мир, создавать Новый мир.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем //
До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула
до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б
до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив
до дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.