Неточные совпадения
История образования русской государственности, величайшей в мире государственности, столь непостижимая в
жизни безгосударственного русского народа, может быть понята
из этой тайны.
Из этой прославленной и часто фальшиво звучащей «тихости, безбурности и славности» рождается инерция, которая мила вечно бабьему сердцу Розанова, но никогда не рождается новой, лучшей
жизни.
Русское сознание имеет исключительную склонность морализировать над историей, т. е. применять к истории моральные категории, взятые
из личной
жизни.
В самой глубине народной
жизни, у лучших людей
из народа никакого народничества нет, там есть жажда развития и восхождения, стремление к свету, а не к народности.
Нельзя предписать свободу
из центра — должна быть воля к свободе в народной
жизни, уходящей корнями своими в недра земли.
Общественность не может уже быть оторванной и изолированной от
жизни космической, от энергий, которые переливаются в нее
из всех планов космоса.
Уход
из национальной
жизни, странничество — чисто русское явление, запечатленное русским национальным духом.
Это было у некоторых русских анархистов и революционеров, веровавших в мировой пожар,
из которого чудесно родится новая
жизнь, и в русском народе видевших того Мессию, который зажжет этот пожар и принесет миру эту новую
жизнь.
Мировая война должна вывести Россию
из замкнутого провинциального существования в ширь мировой
жизни.
Перед человечеством становятся все новые и новые творческие задачи, задачи творческого претворения энергий, исходящих
из темной, изначальной глубины бытия в новую
жизнь и новое сознание.
Безвкусие немцев, которое поражает даже у величайших
из них, даже у Гёте, связано с перенесением центра тяжести
жизни во внутреннее напряжение воли и мысли.
В исторической
жизни всякое движение вперед начинается с нарушения установившейся системы приспособления и равновесия, с всегда мучительного выхода
из состояния относительной гармонии.
Но эта ниспосланная нам война, может быть, самая страшная
из всех бывших войн, есть во всяком случае страдальческое испытание для современного человечества, развращенного буржуазным благополучием и покоем, поверившего в возможность мирной внешней
жизни при внутреннем раздоре.
Современные люди, изнеженные, размягченные и избалованные буржуазно-покойною
жизнью, не выносят не этой жестокости сердца человеческого, — сердца их достаточно ожесточены и в мирной
жизни, — они не выносят жестокости испытаний, жестокости движения, выводящего
из покоя, жестокости истории и судьбы.
Часть, группа, чувствует себя выделенной
из всенародной
жизни, общенациональной и общегосударственной
жизни и пребывающей в абсолютной правде и справедливости.
Сектантская психология и в религиозной
жизни есть уклон и ведет к самоутверждению и самопогруженности, а в
жизни политической она не имеет никаких прав на существование, так как всегда является сотворением себе кумира
из относительных вещей мира, подменой Абсолютного Бога относительным миром.
С философской точки зрения относительная историческая
жизнь может быть признана самостоятельной сферой самой абсолютной
жизни, одним
из явлений ее разыгрывающейся драмы.
Вся
жизнь должна начать определяться изнутри, а не извне,
из глубины воли, а не
из поверхностной среды.
Но эта власть лучших должна быть порождена
из самых недр народной
жизни, должна быть имманентна народу, его собственной потенцией, а не чем-то навязанным ему извне, поставленным над ним.
Германская машина, как бы выброшенная
из недр германского духа, идет впереди, она задавала тон в
жизни мирной, а теперь задает тон в войне.
Или нужно бесстрастно стать на другой путь и признать, что дух не зависит от материи и что функциональная связь духовного и материального на поверхности
жизни из глубины, изнутри совсем иное означает.
Проблема отношения человека и общества очень обострилась из-за роли, которую играет социализм в мировой
жизни.
До этого люди живут в гипнозе власти, и это распространяется и на
жизнь церкви, которая тоже может оказаться одной
из форм кесарева царства.
И вот что самое важное: в «коллективистичную» эпоху происходит не только социализация и коллективизация экономической и политической
жизни, но и совести, мысли, творчества, экстериоризации совести, т. е. перенесение ее
из глубины человека, как духовного существа, вовне, на коллектив, обладающий авторитарными органами.
Самгин нередко встречался с ним в Москве и даже, в свое время, завидовал ему, зная, что Кормилицын достиг той цели, которая соблазняла и его, Самгина: писатель тоже собрал обширную коллекцию нелегальных стихов, открыток, статей, запрещенных цензурой; он славился тем, что первый узнавал анекдоты
из жизни министров, епископов, губернаторов, писателей и вообще упорно, как судебный следователь, подбирал все, что рисовало людей пошлыми, глупыми, жестокими, преступными.
Я любовался тем, что вижу, и дивился не тропической растительности, не теплому, мягкому и пахучему воздуху — это все было и в других местах, а этой стройности, прибранности леса, дороги, тропинок, садов, простоте одежд и патриархальному, почтенному виду стариков, строгому и задумчивому выражению их лиц, нежности и застенчивости в чертах молодых; дивился также я этим земляным и каменным работам, стоившим стольких трудов: это муравейник или в самом деле идиллическая страна, отрывок
из жизни древних.
Неточные совпадения
Друзья мои, вам жаль поэта: // Во цвете радостных надежд, // Их не свершив еще для света, // Чуть
из младенческих одежд, // Увял! Где жаркое волненье, // Где благородное стремленье // И чувств и мыслей молодых, // Высоких, нежных, удалых? // Где бурные любви желанья, // И жажда знаний и труда, // И страх порока и стыда, // И вы, заветные мечтанья, // Вы, призрак
жизни неземной, // Вы, сны поэзии святой!
Как часто летнею порою, // Когда прозрачно и светло // Ночное небо над Невою // И вод веселое стекло // Не отражает лик Дианы, // Воспомня прежних лет романы, // Воспомня прежнюю любовь, // Чувствительны, беспечны вновь, // Дыханьем ночи благосклонной // Безмолвно упивались мы! // Как в лес зеленый
из тюрьмы // Перенесен колодник сонный, // Так уносились мы мечтой // К началу
жизни молодой.
Недвижим он лежал, и странен // Был томный мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь,
из раны кровь текла. // Тому назад одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла
жизнь, кипела кровь; // Теперь, как в доме опустелом, // Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.
Сказавши это, старик вышел. Чичиков задумался. Значенье
жизни опять показалось немаловажным. «Муразов прав, — сказал он, — пора на другую дорогу!» Сказавши это, он вышел
из тюрьмы. Часовой потащил за ним шкатулку, другой — чемодан белья. Селифан и Петрушка обрадовались, как бог знает чему, освобожденью барина.
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся
жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется
из облеченной в святый ужас и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете величавый гром других речей…