Неточные совпадения
Русский не выдвигается, не выставляется, не презирает
других.
Духовное странствование есть в Лермонтове, в Гоголе, есть в Л. Толстом и Достоевском, а на
другом конце — у русских анархистов и революционеров, стремящихся по-своему к абсолютному, выходящему за грани всякой позитивной и зримой жизни.
Славянский бунт — пламенная, огненная стихия, неведомая
другим расам.
Почвенные слои наши лишены правосознания и даже достоинства, не хотят самодеятельности и активности, всегда полагаются на то, что
другие все за них сделают.
И в
других странах можно найти все противоположности, но только в России тезис оборачивается антитезисом, бюрократическая государственность рождается из анархизма, рабство рождается из свободы, крайний национализм из сверхнационализма.
И всего более должна быть Россия свободна от ненависти к Германии, от порабощающих чувств злобы и мести, от того отрицания ценного в духовной культуре врага, которое есть лишь
другая форма рабства.
Все
другие народы — низшие народы, не избранные, народы с обыкновенной, не мистической судьбой.
Но христианский мессианизм должен быть очищен от всего не христианского, от национальной гордости и самомнения, от сбивания на путь старого еврейского мессианизма, с одной стороны, и нового исключительного национализма — с
другой.
Славянская раса идет на смену
другим расам, уже сыгравшим свою роль, уже склоняющимся к упадку; это — раса будущего.
Такое пророческое чувствование не исключает великого избрания и предназначения
других народов; оно есть лишь продолжение и восполнение дел, сотворенных всеми народами христианского мира.
У него два лика: один обращен к охранению, к закрепощению национально-религиозного быта, выдаваемого за подлинное бытие, — образ духовной сытости, а
другой лик — пророческий, обращенный к граду грядущему, — образ духовного голода.
Противоречие и противоборство духовной сытости и духовного голода — основное для России, и из него объяснимы многие
другие противоречия России.
Духовный голод, пророческие предчувствия, мистическая углубленность на вершинах православия в иных сторонах нашего сектантства и раскола, в странничестве —
другой образ народной религиозной жизни.
И ужасно, что не только Розанов, но и
другие, призванные быть выразителями нашего национального сознания, тянут нас назад и вниз, отдаются соблазну пассивности, покорности, рабству у национальной стихии, женственной религиозности.
Нехорошо попрекать человека тем, что раньше он был
другим.
Это сознание фатально пользуется суждениями и оценками, взятыми из совсем
других областей, более для него привычных.
Национальность представлялась не самоценностью, а чем-то подчиненным
другим отвлеченным ценностям блага.
Задачи исторические, всегда конкретные и сложные, мы любили решать отвлеченно-социологически, отвлеченно-морально или отвлеченно-религиозно, т. е. упрощать их, сводить к категориям, взятым из
других областей.
Россия есть самостоятельная ценность в мире, не растворимая в
других ценностях, и эту ценность России нужно донести до божественной жизни.
Также интеллигенты
другого лагеря начали применять доктрины славянофильские и рассматривать ее исключительно с точки зрения православно-догматической.
Другим результатом войны для нашей интеллигенции должен быть переход от сознания по преимуществу отрицательного к сознанию положительному.
Но Россия новая, грядущая имеет связь с
другими, глубокими началами народной жизни, с душой России, и потому Россия не может погибнуть.
Восточный человек совсем не романтик и не мечтатель, его религиозность совсем
другого типа.
Но провинциализм есть
другая метафизика жизни.
Россия погибает от централистического бюрократизма с одной стороны и темного провинциализма с
другой.
Одни считают у нас достаточным тот минимум мысли, который заключается в социал-демократических брошюрах,
другие — тот, который можно найти в писаниях святых отцов.
Национальность есть бытийственная индивидуальность, одна из иерархических ступеней бытия,
другая ступень,
другой круг, чем индивидуальность человека или индивидуальность человечества, как некоей соборной личности.
Другого исторического пути нет,
другой путь есть отвлеченность, пустота или чисто индивидуальный уход в глубь духа, в мир иной.
Весь мировой путь бытия есть сложное взаимодействие разных ступеней мировой иерархии индивидуальностей, творческое врастание одной иерархии в
другую, личности в нацию, нации в человечество, человечества в космос, космоса в Бога.
Национальное единство глубже единства классов, партий и всех
других преходящих исторических образований в жизни народов.
Реальность всечеловечества зависит от реальности России и
других национальностей.
Россия — великая реальность, и она входит в
другую реальность, именуемую человечеством, и обогащает ее, наполняет ее своими ценностями и богатствами.
И менее всего она означает вражду и ненависть к
другим народам.
Истина о положительной связи национальности и человечества может быть выражена и с
другой, противоположной стороны.
Национализм в идее не претендует на универсальность, единственность и исключительность, хотя на практике легко может дойти до отрицания и истребления
других национальностей.
Но мессианизм никогда не отрицает и биологически не истребляет
другие национальности, он их спасает, подчиняет своей вселенской идее.
Древнееврейский мессианизм — исключительный, прикованный к одной национальности и извергающий все
другие национальности.
Христианский народ может сознать себя народом богоносным, христианским, народом-Мессией среди народов, может ощутить свое особое религиозное призвание для разрешения судеб мировой истории, нимало не отрицая этим
другие христианские народы.
В XIX и XX веках мессианские и националистические переживания переплетаются, смешиваются и незаметно переходят
друг в
друга.
Национализм, дошедший в своих притязаниях до отрицания
других национальных душ и тел, до невозможности всякого положительного общения с ними, есть эгоистическое самоутверждение, ограниченная замкнутость.
Национальность не может претендовать на исключительность и универсальность, она допускает
другие национальные индивидуальности и вступает с ними в общение.
Мессианизм принадлежит к совершенно
другому духовному порядку.
Мессианизм не означает, что мы лучше
других и на большее можем притязать, а означает, что мы больше должны сделать и от большего способны отречься.
Империализм не есть непременно разбухание одной какой-нибудь национальности, истребляющей всякую
другую национальность.
Другой задачей является освобождение угнетенных народностей.
Она до последней крайности обостряет все вопросы, связанные с империалистической и колониальной политикой, с отношениями европейских государств к
другим частям света, к Азии и Африке.
А кроме вопроса о Турции война ставит еще много
других вопросов, связанных с всемирно-исторической темой: Восток и Запад.
Мы слишком хорошо знаем, как великие европейские державы разносят свою культуру по всему земному шару, как грубы и безобразны их прикосновения к расам
других частей света, их цивилизование старых культур и дикарей.
И несчастливое географическое положение, и воинственно-насильнические инстинкты германской расы делают германский империализм трудным, форсированным и непереносимым для
других стран и народов.
Всякий империализм роковым образом сталкивается с бурным потоком
другого империализма.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там
друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.